Наш дом

— Вот придурок, — тянет Рома, откидывая телефон в сторону на диван. На дисплее — вид на ночной город. Спальный район, высотки и протяжное и весёлое «Балашиииха» бодрым голосом от Георгия. «Дал же Бог паренька», — усмехается защитник, возвращая телефон в руки и в третий раз пересматривая злосчастную историю. Голос-то хорош, чертовски. Когда Нойштедтер послал парня в ближайший магазин за стандартным набором продуктов, чтобы они с голоду не умерли в этой берлоге, он попросил вернуться как можно быстрее, чтобы хоть один фильм до конца досмотреть. Ну как, до конца — они бы бросили его на середине, найдя более увлекательное и полезное занятие, где просмотр фильма был далеко не на первом плане. Магазин был в пяти минутах ходьбы, а Рома приехал в гости на два дня, провести которые хотелось рядом друг с другом. Наслаждаясь каждым мгновением и не теряя их понапрасну. Георгий, как хозяин, был отправлен на серьёзную миссию. «Сходи в магазин и купи по списку, меньше — нельзя, больше — можно», — наставляет старший, надеясь, что к его словам хоть чуть-чуть прислушаются. Его не было уже с полчаса, а сейчас он снимает их двор и каким-то очень счастливым голосом горланит своё «Балашиха». Ужас, да и только. Рома ждёт не дождётся, когда Джикия вернётся, потому что уже придумал, какую колкость скажет в ответ. Поворот ключа в замочной скважине заставляет вскочить с тёплого дивана и пройти в прихожую, театрально оперевшись плечом о косяк, показывая тем самым своё настроение. Рома бы назвал его — слегка истеричным с нотками умиления и раздражения. — Я всё купил, — радостный голос на секунду ставит в ступор, — прямо точно всё, что написал, — трясёт телефоном со списком в заметках, лучезарно улыбаясь, — погода просто кайф, да? — Ага, — резкий ответ на секунду обескураживает даже его автора, но он быстро принимает отстраненное выражение лица. — Ты чего? — тут же становится серьёзным защитник, — что-то случилось? — Балашиха, дорогой? — передразнивает Рома, — какая к черту «Балашиииха»? Джикия не отвечает, сохраняя загадочную улыбку на губах. «Опять какие-то шальные мысли у него», — размышляет Рома, наблюдая за действиями парня. Тот шлепает ногами до кухни и слегка шуршит, переставляя пакеты на столе, прихватывает что-то из них и идёт к дивану, где пару минут назад сидел Нойштедтер. Смотрит на пустое место рядом и хлопает широкой ладонью. Молчаливое приглашение было принято, поэтому сам турецкий защитник присоединяется, тут же прямо уставившись на парня. Сел далеко, чтобы показать своё недоумение. — Жор, ты опять какую-то чушь снимаешь. Адрес свой так выдать, это же верх глупости. Хорошо, хоть номер дома не снял, — Рома отчитывает, потому что старше и должен закладывать в голову своего парня хоть какие-то крупицы ума. «Жорой» его мог называть только один человек. Только от одного человека этот умопомрачительный шёпот по утрам мог доставлять удовлетворение и спокойствие, а не раздражение и злость. Только от одного человека это звучало красиво и по-настоящему. Так, что готов был просить повторять по сто раз на дню. Но не просил — ждал, пока Нойштедтер сам всё поймёт. — Не снял? Да вот же, — он протягивает смартфон, на котором изображён дом с табличкой улицы и номера дома, придвигаясь ближе,  — молодец я, да? — Какой ещё молодец? — слегка обнаглев, закидывает свои ноги на Джикию и спрашивает Рома. — Будешь потом в своём Стамбуле, — скривив лицо, передразнил он, — смотреть и вспоминать меня. Тогда поймёшь, что без меня тебе живётся не то, что плохо, а вообще никак, и быстро ко мне приедешь. А это адрес, ты ведь у меня забывчивый, — новая улыбка прорезала суровое лицо, растапливая все снега в радиусе километра и одну улыбку на расстоянии полуметра. — Вот дурак ты, Жора, — наклоняется ближе и шепчет на ухо Рома, чувствуя, как мурашки по коже у обоих бегут от такого имени, — но хорошо, что дурак мой.