Наш дом

Федя глаза зажмуривает, потому что не верит в происходящее. Чувствует лёгкое сопение под боком, руку тёплую в своей зажимает, а в голове мысль ясная: «Уже 31 декабря». Он хочет проспать так весь день, потому что дико нравится, уже привык к этому до щенячьей нежности, но готовить стол надо, украшать квартиру надо, поэтому будить Костю надо. — Солнце встало, — шепчет нападающий, зная, что даже этим сможет разбудить сонного парня. — Вообще-то, солнце ещё спит у тебя под боком, — едва размыкая рот, отвечает Кучаев, потираясь щекой о грудь. Но под пристальным взглядом полузащитнику ничего не остаётся, кроме как с громким возмущением пройти на кухню. Сбежать, чтобы выпить кружку любимого чая со сливками. А можно и две кружки, торопиться-то некуда. После полугода совместной жизни они уже знают друг друга вдоль и поперёк. Костя знает, что Федю ни на километр нельзя подпускать к духовке, потому что он не только спалит еду, да ещё и пожар устроит во всём доме. Знает, что Чалов до жути не любит резать лук, потому что я же плачу, как девчонка, Коть, давай ты, но зато ест его с особым наслаждением, отчего Кучаева даже выворачивает. Федя знает, что дать Косте нож в руки — все равно, что смертный приговор подписать. Тот порежет руки свои, порежет самого Чалова, порежет все вокруг, кроме необходимого продукта. Что нельзя его к шкафу со сладостями подпускать, потому что обычное я съем лишь одну печеньку, от тебя не убудет, а мне хорошо, превращается в пару пачек и нытьё по поводу того, что от Михалыча опять влетит. Они делят все обязанности на кухне поровну, потому что так лучше. Так они оба принимают участие в процессе, и если накосячат, то вина уже на обоих будет. Но Косте уже дико надоело. Он бы послал это оливье с зелёным горошком куда подальше, но федин умоляющий взгляд не оставляет шансов, поэтому он высыпает всю банку, думая про себя, как выковыривать его будет вечером. — Убираться будем? — Костя распластался на диване, с довольным лицом закинув ноги на стол, — или так сойдёт? — Поднимай свою задницу, — толкнул парня Федя и начал двигаться в сторону ванной, — швабру в зубы и вперед. Мои кухня с залом, тебе — всё остальное. — Раскомандовался тут, старшим стал? — улыбнулся Костя, зная, какую это реакцию вызовет. — Тебе не надоело ещё? — остановился в дверях нападающий, грозно сверкнув глазами, — ты старше на полмесяца, а мнишь, что на все два года! Федя злится жутко на этот счёт, вызывая волну доброго смеха со стороны членов команды и самого Кучаева. Шутят по-доброму, а Феде быть младшим в команде не особо нравится. Вечно за какого-то малыша принимают, хотя он уже большой и самостоятельный. Но сейчас Костя покорно достал пылесос, пару тряпок, даже включил какую-то незамысловатую песенку, искоса поглядывая на парня. Надулся, молнии из глаз мечет, старается не подходить. Эх, опять на пустом месте. Как всегда. Вечно такое у них не продолжается. Костя знает, как быстро помириться. Пылесос падает в громким звуком, а следом за ним и сам полузащитник, издав легкий вскрик. Знает же, как это подействует. Через секунду в дверном проеме появляется светлая макушка и критично осматривает ситуацию. — Чего кричишь? — вроде смотрит холодно, но тревожные нотки в голосе выдают его с потрохами. — Я умираю, Федь, меня пылесос убил, — пинает технику от себя, для пущей убедительности язык вываливая изо рта, — только ты меня спасти можешь. — Вот дурак, — усмехается Чалов, в комнату проходя, — тебя теперь что, и к пылесосам не пускать? — Нет, только к тряпкам, они не кусаются, — улыбается во все тридцать два Кучаев, поднимаясь с пола, — иди сюда. В распахнутые руки парень падает, объятия принимая. Не мог он долго сердиться на это солнце, что всегда такие идеи безумные вытворяло. Часовая стрелка уже давно перевалила за шесть, все приготовления были завершены. — Твою мать, — хватается за голову Костя, распахнутыми глазами на нападающего смотря, — ты купил огоньки? — Какие ещё огоньки, — парень честно не понимает, что такую панику вызвало, но и под горячую руку попадать не хочет. — Бенгальские огоньки, которые жечь надо. Они ещё так красиво искрятся, ты понимаешь, — неопределенно взмахнув руками, продолжал Кучаев, — быстрее, собирайся. — Куда? — искренне не понимая, что от него требуют, Федя не хотел предпринимать никаких-либо действий. Он уже вовсю наслаждался праздником. — В магазин, наш супермаркет ещё работает, я знаю, — на ходу натягивая куртку, кричит полузащитник. Чалов бы и рад отказаться, но как же его бросить? Не отправишь же его одного новогодним вечером в магазин за непонятно чем. Потеряется ещё ведь. Он покорно одевается, на Костю шарф красно-синий натягивает, потому что застудишь горло, а как мне потом с тобой целоваться с заразным? Супермаркет, и правда, оказывается рабочим, но только нужных огоньков там не оказывается. Федя уже сдался мысленно, но Костя его за руку до следующего тянет, приговаривая, что там они точно их купят. Они покупают их и возвращаются домой, когда до самого важного момента вечера остается лишь пару часов. Просто путь до дома проходит значительно дольше обычного. Федя ведь рад отомстить за то, что его из дома вытянули, поэтому с радостью Костю в сугроб белый толкает, смехом искристым заливаясь. Кучаев фыркает смешно, снег из-за ворота доставая, и в долгу не остается, большим снежком прямо в лицо Феде запульнув. Они прыгают по сугробам, словно им не двадцать лет, а всего лишь десять. Добегают до какой-то ледяной маленькой горки, что во дворах уютно устроилась. У них нет ни пакета, ни ледянки, ни снегоката, но кататься на животе Косте нравится даже больше, ведь так создается ощущение, будто он в бездну летит, в большое-большое пространство. Они домой заходят раскрасневшиеся, замерзшие, но такие довольные. Можно сказать, что праздник уже удался. Но Федя по бокалам разливает шампанское, и не имеет значения, что детское, а желание на клочке бумаги пишут оба. Куранты в телевизоре бьют полночь, показывают нарядную красную площадь, а Костя в глаза родные заглядывает, рукой руку сжимая. — С Новым годом, Солнце, — оставляя невесомый поцелуй, улыбается нежно и по-родному. — И тебя, Коть, — Федя обнимает крепко-крепко, всё внимание близкому человеку уделяя. — Что ты загадал? — не унимается Костя, потому что ему необходимо знать всё. — Не скажу, — загадочно улыбается нападающий, ещё больше вопросов вызывая. И пока елка мерцает сотней цветных огоньков, звезды поют свои самые лучшие песни, бенгальские огни мирно пропадают в сугробе у дома, где Костя в последний раз приземлился, никто и никогда из них двоих не скажет, что на обоих клочках бумаги было лишь одно слово: «Тебя»