Безрадостный

      Ноэселю было выделено место на диване в гостиной, подушка и теплое мягкое одеяло. Белье не пахло свежестью, скорее плесенью и сыростью, как и все в Аниссории, но это не доставляло эльфу ощутимого дискомфорта, хоть он и демонстративно поморщился, когда Марвак дал ему эти спальные принадлежности. Правда, геш, кажется, был слишком утомлен и невнимателен, чтобы как-то реагировать на его поведение, и просто молча удалился на второй этаж, где, по-видимому, находилась его спальня. Это несколько разочаровывало, потому что Ноэсель заметил, что выводить своего пленителя ему немного нравилось. В такие моменты он чувствовал себя чуть менее бесправным, чем обычно.       Лежа на диване и вдыхая незнакомые запахи, эльф напряженно вслушивался в шорохи наверху, ожидая, когда там все затихнет, чтобы встать и в тайне, воспользовавшись временным одиночеством, изучить дом Марвака и попытаться из него выбраться. Однако накопленная усталость, которая покрывала множественными слоями его истощенное тело, заставила его самого затихнуть быстрее, погрузив в крепкий сон без сновидений.       Проснулся Ноэсель в той же позе, в какой заснул, слегка сжимая в красном кулаке кусок одеяла, разбуженный нетерпеливыми тычками Марвака. Он не знал, сколько времени прошло и что сейчас было: день или ночь. Как известно, в подземельях солнце отсутствовало, а потому геши подчинялись каким-то своим суточным ритмам, о которых Ноэсель не имел ни малейшего понятия.       Марвак напоил его неизвестным густым напитком, сильно пахнущим чем-то похожим на смесь мокрой старой коры и глины, который эльф смог выпить только потому, что испытывал ужасную жажду. Вероятно, это странное пойло и сняло с него остатки сонливости, еще некоторое время назад влекущее лечь обратно на диван.       Для себя Ноэсель обозначил наступивший час «утром». С одной стороны это естественным образом совпадало с тем, что он проснулся, с другой — объясняло суету, с которой Марвак носился по своему дому. Геш без конца переставлял вещи, распределял что-то по мешкам, протирал встретившуюся пыль или и вовсе пропадал на втором этаже. Позже он и пленника подключил к уборке, не к ситуации напоминая тому мать. Воспоминания эти пришли как-то сами собой, не вызывая в душе мучительных толчков, но Ноэсель убежал от них в работу, не желая ждать, когда они превратятся в боль.       Новизна обстановки отвлекала его. Он чистил пушистый ковер, изучая его замысловатые узоры, мыл окна, поглаживая пальцами их бугристое полупрозрачное стекло, протирал полки, разглядывая множество диковинных предметов на них: коробочек, флакончиков, непонятно что изображающих фигурок. Увиденное невероятно заинтересовало его, и Ноэсель ловил себя на мысли, что ждет грядущей «ночи», чтобы рассматривать все это столько времени, сколько ему нужно.       Новая одежда была жутко неудобной. Ноэселю не нравилось, как рубашка слишком свободно сидела на нем, а брюки, наоборот, облегали бедра так плотно, что почти не ощущались, подобно второй коже, хотя то, как они же вжимались в промежность, не давало забыть о них ни на мгновение, заставляя все время нервно ерзать и пытаться там все поправить. Эльф не понимал, как Марвак вообще мог так спокойно и плавно передвигаться в подобном одеянии, тогда как он сам ходил широко расставляя ноги, раздражаясь от постоянного натирания.       Ноэселю очень хотелось высказаться, пробить геша насквозь недовольным взглядом и фыркнуть какие-нибудь оскорбления, пожаловаться на то, что он издевается над своим пленником, и он даже открыл рот, чтобы это сказать, но смолчал. В чем смысл? Ведь, если подумать, не похоже, чтобы Марвак делал все это сейчас специально. Конечно, геш не лишен мразотности, свойственной его народу, лжец, убийца и извращенец, но конкретно в этом случае его вину было сложно обнаружить. Привлекая эльфа к уборке, Марвак сам не сидел сложа руки, трудясь с ним наравне, он ел ту же еду, что давал Ноэселю, носил ту же одежду, мылся с ним в одной ванной и тем же самым мылом просто потому что ничего другого у него не имелось. Более того, подчас, когда они еще путешествовали на поверхности, геш не только делился со своим пленником едой и теплом, но и давал лучшее из того, что у него было.       Ноэсель не мог понять такого поведения, хоть и догадывался, что Марвак, вероятно, хотел его задобрить столь нехитрым способом, стремился подружиться. Но зачем? Очередная ложь? Или какая-то новая ловушка?       Заботу геша ни в коем случае нельзя было принимать и, тем более, привыкать к ней, поэтому, когда Марвак посмотрел на него, Ноэсель состроил самое недовольное лицо, на какое только был способен.       — Что опять? — нахмурился геш.       — Мне не нравится одежда, — ответил Ноэсель, снова заерзав на месте. — Она не удобная.       — Другой все равно нет, так что терпи.       — Я знаю, — раздраженно бросил Ноэсель. — Но ты сам спросил. Если мои ответы не нравятся, то и не спрашивай.       Вздохнув, Марвак устало потер лицо рукой. Он все еще выглядел изможденным, несмотря на то, что им, вроде бы, удалось отдохнуть. Может, не смог заснуть?       — Ладно, — кивнул он. — Иди сюда.       Ноэсель нехотя поднялся с диванчика в гостиной и поплелся на кухню, куда его поманил геш. От ходьбы ткань на брюках опять натянулась в ненужных местах, но стоило признать, что она, по крайней мере, была очень мягкой и приятной на ощупь. Эльф вообще заметил за свое короткое пребывание в Аниссории, что многие из вещей здесь такие: с удобной мебели не хотелось вставать, шелковистая набивка на ней ласкала ладони, одежда, хоть и обтягивающая, нежно касалась кожи, помытые мыльным порошком волосы смягчились до совершенно незнакомого состояния и легко расчесывались. Да даже ручки у вилок обматывались какой-то толстой ворсистой нитью для комфорта. Было ясно, что гешам нравилось все осязать, и это хоть как-то объясняло то, что Марвак все время стремился дотронуться до своего пленника. Но, возможно, у него были и другие причины…       Вспомнив, как вчера геш тер его мочалкой, Ноэсель вновь почувствовал, как незнакомый и постыдный жар разлился по его телу. Никто раньше не трогал и не стремился трогать его, особенно в таких местах, и это пугало, хоть и не вызывало отвращения. Эльф понимал, что то, что происходило в купальне, не было нормальным, пусть и ушлый Марвак выдавал это все, как нечто совершенно естественное. Что будет дальше? Станет ли он делать с Ноэселем то же, что и те два геша на балконе?       Пусть только попробует!       — В общем так, — начал Марвак, когда эльф оказался рядом. — Касаемо твоих обязанностей здесь.       От дурных и мрачных мыслей взгляд Ноэселя стал тяжелым, правда, геш истолковал его по-своему. Или сделал такой вид.       — Да, я знаю, что работать ты не привык, — продолжал Марвак, серьезно глядя на него. — И тем более не привык обслуживать кого-то, кроме себя. Хотя, в твоем случае, и второе-то под вопросом… Как я уже и говорил, ты будешь готовить еду и убираться. Ну, и, может, выполнять какие-то мелкие поручения. Не так много, согласись?       На лице Ноэселя не было ни тени согласия.       — Не переживай, я научу тебя всему, что нужно, — Марвак ободряюще улыбнулся и придал своему голосу забавный менторский тон. — И первый урок — готовка. Мы сделаем традиционное гешское блюдо, которое ты уже успел оценить — жареная фецуя. Фецуя — это пещерные грибы. Они выращиваются здесь на фермах, похожих на те, что ты, наверно, видел у людей. Моя семья владеет такими же фермами, правда, там растут более дорогие грибы, но это не важно сейчас. В общем… эм… — Марвак откашлялся, поставив на столик перед Ноэселем глубокую миску, наполненную водой, в которой плавали сморщенные бурые грибы. — Из фецуи делают много всего, в том числе лекарства и мази для обработки ран, ведь к ней не пристает никакая зараза. Поэтому ей не требуется тщательного мытья, достаточно просто избавиться от пыли. Из-за этого и долго обжаривать не нужно, — геш метнул в эльфа многозначительный взгляд. — Немного, только чтобы она была горячей и мягкой. Это сохраняет вкус и все питательные свойства. Смотри внимательно, — скомандовал он.       Расшевелив в момент разгорающиеся в широком блюде камни, Марвак поставил на них сковороду и налил в нее прозрачное тягучее масло. Когда сковорода нагрелась, он взял из миски склизкий коричневый ком и бросил его в масло, тут же возмущенно зашипевшее. Ноэсель и рад был бы взбунтоваться и отвернуться, но то, как ловко геш орудовал посудой и всякими удивительными приспособлениями, заставило его пристально и с интересом следить за его действиями, что он и забыл уже, как отвратительна на вкус эта проклятая фецуя.       — Хоть и готовится она быстро, — комментировал Марвак, елозя маленькой плоской лопаткой по сковороде, — но лучше делать это отдельными порциями, чтобы прожарилась равномерно. Ты ведь запоминаешь, да? — геш недоверчиво покосился на эльфа. — Скажи хоть что-нибудь.       — Я не тупой, — буркнул эльф.       — Неужели? — хмыкнул Марвак. — Тогда докажи это.       Он аккуратно сложил приготовившиеся грибы на тарелку и, добавив в сковороду еще немного масла, поставил ее обратно на горящие камни.       — Следующая порция — твоя. Пожарь ее, — скомандовал он.       Ноэсель молча и сосредоточенно повторил все предыдущие манипуляции Марвака. Он не был неумехой в быту, как пытался убедить его геш, и при желании прекрасно умел готовить, поэтому освоить несложный способ жарки фецуи ему удалось сразу же, хоть и чувствовалось, что Марвак рядом едва сдерживался, чтобы не начать поправлять его и лезть с советами и комментариями. Терпение этого геша, казалось, не имело границ, но Ноэсель во внезапном приливе хулиганства решил в этом убедиться.       — Думаю, уже готово, — с показным спокойствием проговорил Марвак, но эльф продолжал ворошить грибы в раскаленном масле. — Сель, я же говорил, что долго жарить не нужно… Сель?       В голосе геша уже отчетливо ощущалась тревога.       — Ты испортишь их! — воскликнул он и предпринял отчаянную попытку защитить грибы от варварства апра, но Ноэсель легко отбил эту бесхитростную атаку, пихнув Марвака плечом.       Шляпки грибов на сковороде потемнели и скрючились уродливее, чем были до того, однако эльф посчитал, что им нужно еще немного времени до готовности и вновь разрыхлил лопаткой бурую массу.       — Может, хватит? — почти умолял геш, напряженно глядя на деятельность Ноэселя. — Хочешь превратить их в угли?       — Нет, — ответил эльф. — В еду.       — Ты… Ты как ребенок. Честно. Не верю в твои слова про зрелость.       Удовлетворившись, наконец, видом грибов, Ноэсель сложил их на тарелку и с вызовом глянул на Марвака. Тот, тем не менее, на него не смотрел, не отрываясь немигающим взглядом от того, что когда-то называлось фецуей, но теперь больше походило на почерневшую древесную стружку, и выглядел так, словно кто-то умер.       — Отравишься — не ной, — процедил он и, взяв свою тарелку, направился к столу.       Какое-то время они ели молча. Ноэсель пытался убедить себя, что то, что он приготовил, намного лучше творений Марвака. По вкусу, в общем-то, существенных изменений не было, но, по крайней мере, исчезло мерзкое ощущение сырости, хруст пережевываемых тугих шляпок не отдавался в мозгу паникой, а эта поганая желтоватая слизь пропала без следа. Геш же поглядывал на своего пленника настороженно, будто только и ожидая, как тот скривится в отвращении, признавая свою ошибку или свалится с болью в желудке. Ничего подобного не происходило, и это явно не давало Марваку покоя.       — Дай мне попробовать, — не выдержал он, бесцеремонно подцепив коричневый завиток с тарелки Ноэселя. — Я должен убедиться, что это тебя не убьет.       — А что, если это убьет тебя?       — У меня сильный желудок, — хмыкнул Марвак. — Как-то в детстве я случайно съел ядовитого паука и отделался изжогой.       Ноэсель с интересом наблюдал за тем, как геш пережевывает приготовленный им кусок гриба, сам не зная, какой реакции от него больше хотел бы получить: неприятия или признания. Однако лицо Марвака оставалось спокойным и сосредоточенным.       — Такое чувство, — начал он, — будто я жую подошву своих сапог. И что-то мне подсказывает, что на вкус она такая же будет.       Ноэсель равнодушно пожал плечами и продолжил есть.       Внезапно в дверь раздался стук.       Темный и светлый удивленно переглянулись, будто это могло подсказать им о незваном госте. Марвак поспешил к двери, а Ноэсель заметил про себя, что уже немного расслабился в этом доме, вдали от холода, голода и постоянной боли, ставших ему неизменными спутниками. Он напомнил себе, что цена за столь сладкую иллюзию комфорта будет высока, и хотел оставаться холодным внутри, но все равно почувствовал разочарование от того, что в компанию к гешу, к которому он более менее привык, прибавится еще один.       Ноэсель хотел проследить за тем, каким образом Марвак открывает дверь, но не смог уловить быстрые и сложные движения его пальцев, услышав лишь мягкий щелчок.       — Ты? — удивился Марвак.       Лицо его отражало скорее радость, чем недовольство, и Ноэселю, наконец, стало действительно любопытно, кто был виной этим эмоциям. Может быть, его навестил кто-то из семьи?       Геш отошел в сторону, впуская гостя, и эльф теперь смог его разглядеть. Ему потребовалось некоторое время, чтобы определить пол посетителя — такое хрупкое и изящное телосложение у того было. Под полупрозрачным лиловым шелком его рубашки не было заметно холмиков груди, лишь маленькие темные соски, поэтому Ноэсель решил, что этот геш все же мужского пола. Тем страннее эльфу казался его наряд: непрактичный, вычурный, со множеством складок и деталей, разрезов на плечах и вдоль бедер. Украшениями этот геш был практически увешан: подвески с разноцветными самоцветами, серебряные колечки в ушах и ноздре, и огромное количество браслетов, охватывающих его запястья, словно кандалы. Ноэсель не знал, что это все могло значить, но в его клане так оделась бы разве что невеста, да и то самая дерзкая и вздорная.       — Как ты узнал, что я вернулся? Еще и так быстро! — проговорил Марвак, дружелюбно приподнимая брови. Он одаривал гостя такими мягкими улыбками, какие Ноэсель в его арсенале еще не видел. Скорее всего этот геш действительно был ему близким родственником. Возможно, среди богачей Аниссории вообще принято так одеваться.       — У меня есть свои источники, — ответил новоприбывший, загадочно изогнув линию губ. Он скинул с головы легкий капюшон, открывая невероятно блестящие и гладкие, как вода в тихом ручье, волосы. — Но, если вы хотели держать свое прибытие в тайне, вам не нужно было ходить в общественные купальни.       — Ох, точно, — рассмеялся Марвак. — Проходи же. Мы как раз ужинали.       При этих словах лицо безымянного гостя обернулось к Ноэселю, и тот на мгновение обомлел от того, каким красивым оно было. Хоть геш и выглядел растерянным, увидев апра, но его расширившиеся фиалковые глаза и приоткрытые от удивления губы только добавляли ему привлекательности. Ноэсель редко подмечал красоту во внешности своих соплеменников, людей или, тем более, гешей, но сейчас не мог отвести взгляда от прекрасных тонких черт узкого лица незнакомца. Он даже не догадался смутиться или испугаться, лишь пялился, как умалишенный.       — Простите, если я не вовремя, — пробормотал прелестник, утратив прежнюю игривость, которая еще недавно искорками поблескивала в его голосе. Он опустил глаза, лишь мельком поглядывая на Ноэселя с долей любопытства.       Его взгляд значительно отличался от тех, что кидали в эльфа все другие встреченные им геши. В нем не было заносчивости, отвращения или похоти, и уж тем более там не сверкали острые шипы ненависти. Лишь интерес, проглядывающий застенчиво, как легкий ветерок.       — Ты никогда не бываешь не вовремя, Тикки, — отозвался Марвак, мягко поглаживая его по плечу. — Это Сель, — он указал на застывшего в кресле эльфа. — Он некоторое время будет жить у меня. Пусть тебя не пугает, что он апра. Он довольно мил и интересен. И не обидит тебя. Так ведь, Сель?       У Ноэселя даже в мыслях не было обижать кого-то, вроде этого волшебного создания, названного Тикки, но даже если бы он хотел возразить, то не мог, лишь в пустую открыв рот. Он забыл, как разговаривать, но хорошо, что хотя бы помнил, как дышать. Видя замешательство эльфа, Марвак наградил его прищуренным взглядом и острой, словно один из его клинков, улыбкой.       Геш пригласил гостя к столу, где внимание тут же было привлечено к содержимому тарелки Ноэселя.       — Видишь ли, — начал Марвак, — Сель считает, что мы здесь едим сырую пищу. Поэтому он приготовил вот это.       Тикки непонимающе переводил взгляд с эльфа на геша.       — Фецуя, прожаренная до нужного состояния, я полагаю, — пояснил Марвак.       — Это фецуя?       Комнату наполнил мелодичный веселый смех загадочного геша, и Ноэсель почувствовал в груди странный трепет. Ему было даже наплевать, что смеются над ним, да и едва ли он это осознавал, не зная, куда деть себя от столь непривычных чувств.       — Да, — кивнул Марвак, поддерживая смех своей мягкой улыбкой. — И, поверь, на вкус так же, как и выглядит.       — Вы пробовали?!       — Я любопытный.       — Тогда я тоже хочу! — воскликнул Тикки с таким восторгом, будто просил что-то восхитительное. — Сен Зуро, можно?       — Ну, это не моя еда. Спрашивай у Селя.       Взгляд фиалковых глаз обратился на Ноэселя с мольбой, которую никак нельзя было игнорировать. Выдавив из себя лишь кивок, в момент покрасневший эльф подвинул тарелку в его сторону. Вся ситуация была донельзя нелепой, но он, словно заколдованный, следил за тем, как Тикки, выбрав самый маленький кусочек, аккуратно и с изяществом поместил его себе в рот, как сосредоточенно жевал с серьезным и задумчивым лицом. Ноэселю до безумия захотелось, чтобы еда тому понравилась, пусть и шансов на такой исход не набиралось.       — Не так уж и плохо, — дал свой долгожданный ответ Тикки. — Сен Зуро, вы слишком строги. Тут, разве что, масла немного больше, чем нужно.       — Масла? Серьезно? — рассмеялся Марвак. — Тогда ты просто обязан попробовать мою фецую. — Он наколол на зубья вилки гладкий округлый ломтик, и протянул его Тикки, приблизившись. — И сказать, какая из них лучше. Учти, я требую исключительно правдивого ответа.       — Разве я когда-то вам врал, сен Зуро? — проговорил Тикки, открывая рот.       — Все мы делаем это время от времени.       Голос Марвака звучал непривычно низко. А то, каким взглядом он смотрел на жующего Тикки, и вовсе заставляло Ноэселя чувствовать себя неуютно, будто он сидел голым задом на охапке сухих еловых веток. Он пытался разобраться, что за отношения связывали этих двух гешей, но никак не мог сложить в голове кусочки мозаики. В конце концов, он понял, что ничего не получается, потому что он сравнивал их с собой и отношениями в его клане, а у гешей все всегда не так.       — Ваша фецуя идеальна, — заключил Тикки, растягивая губы в полной удовольствия улыбке.       — Разумеется, это так.       Красноватые глаза Марвака блеснули в мягком свете ламп, когда он на мгновение скосил на Ноэселя свой торжествующий взгляд.       Они беседовали уже час или даже больше. Ноэсель при всем желании не смог бы определить, сколько времени прошло, ведь в этом подземном мире не было солнца. Впрочем, даже если бы и было, вряд ли ему удалось бы проследить за его движением, когда взглядом он был прикован к совсем другому объекту.       Тикки щебетал, словно маленькая весенняя птичка. Он рассказывал Марваку забавные истории о событиях в Аниссории, которые тот пропустил, шутил легкие безобидные шутки, передавал ничего не значащие сплетни. Этот на удивление очаровательный геш все больше отличался для Ноэселя от других. В его глазах эльф не чувствовал себя мебелью или куском мяса на продажу. Наоборот, Тикки как будто воспринимал его, как равного. То и дело в разговоре он поглядывал на него своими чудесными глазами, словно обращался и к нему тоже, как будто Ноэсель мог что-то знать о гешах, про которых он говорил. И эльф чувствовал себя частью этой глупой, но увлекательной беседы, несмотря на то, что не прохрипел ни единого слова за все время.       Марвак тоже особо не разговаривал, лишь изредка бросая короткие фразы удивления, поощряя Тикки рассказывать дальше. Взгляд же его, напротив, был куда красноречивее. С жадностью изголодавшегося геш пожирал глазами своего гостя, не снимая с лица довольной и сладкой ухмылки. Без сомнения, он был рад видеть Тикки и рад слышать, но за этим взглядом скрывалось что-то еще.       Внезапно, Ноэселю подумалось об еще одном отличии. Геши, которые заговаривали с Марваком, почти всегда, так или иначе, упоминали его отца и спешили выразить соболезнования. Но Тикки до сих пор об этой теме даже не обмолвился, хотя по всем признакам для Марвака был очень близок.       — Сен Зуро, — промурлыкал вдруг Тикки, — вы расскажете мне о своем путешествии? А то мне кажется, что только я один говорю.       — О чем ты хочешь услышать? — ответил Марвак с улыбкой, нежным и почти ласкающим движением заправив ему за ухо шелковистую прядь.       — Ну, я слышал, что вы были на севере в этот раз. Вы видели снег? То, как он падает с неба?       — Нет, — вздохнул Марвак, — Мы всегда стараемся вернуться домой до того, как он выпадет. Жить на поверхности — то еще испытание для глаз, я тебе скажу. А от снега, наверно, можно и вовсе ослепнуть. К тому же в это время начинаются сильные холода… Но ты можешь спросить у Селя, — предложил он, увидев погрустневший взгляд гостя. — Уж он-то точно видел снег. Да и не только.       Ноэсель снова почувствовал, как краснеет, когда глаза гешей сосредоточились на нем, одни с любопытством, а другие с заметной хитрецой. Он решил было, что Марвак задумал какую-то пакость для него, и хотел было устраниться от ответа, но ведь Тикки смотрел…       — Сель, — улыбнулся тот так нежно, что даже родная мать, кажется, не смогла бы подарить Ноэселю столько теплоты, — пожалуйста, расскажи про снег.       Эльф нехотя опустил взгляд. Что он мог рассказать? Какой историей из своей скучной жизни впечатлить?       — Первый снег, — начал он тихим голосом, — всегда бывает неожиданным. То есть ты ждешь его, ведь самое время ему выпасть, но все равно удивляешься, как в первый раз. Осень, особенно затянувшаяся, угнетает. Она темная, мокрая, холодная. Ты каждый день видишь одно и тоже: грязь, гниение, голые ветви деревьев. Но однажды, в один особенный день, ты просыпаешься со странным чувством внутри. Ты осознаешь его позже, когда, выйдя из шатра, увидишь, что мир вокруг изменился. Что не осталось ни грязи, ни серости, ни обыденности — все покрывает снег, слепящий, белый, чистый.       Ноэсель прикрыл глаза, переносясь в один из множества пережитых им дней, но всплывший в памяти, как внезапная яркая вспышка света. Он почувствовал ту радость обновления, которую испытывал тогда, как будто его душа еще действительно могла чувствовать такое. Это был день, когда он по-настоящему был счастлив, но не понимал этого.       Геши слушали его молча и внимательно, даже не шелохнувшись, будто бы он рассказывал что-то невероятно занимательное. Может, для них, никогда не видевших снега, так и было.       — Снег на земле, на шатрах, на столах, на деревьях, даже на ведре, которое я оставил снаружи, — продолжал Ноэсель. — Он везде, куда ни посмотришь. На нем так легко остаются следы, что видно, кто и куда успел сходить этим утром. Я тоже спешу оставить свой след. Снег хрустит, сминаясь под подошвами моих сапог, но слой еще слишком тонкий, и к хрусту добавляется шелест сухой травы. — Эльф на мгновение замолчал, явственно ощущая этот хруст и даже запах утренней свежести. Он сам не заметил, как от общих фраз, которыми бы удовлетворился геш, перешел к описанию того чудесного дня, будто он был только вчера. — Он может растаять еще до полудня, будто и не было ничего, а может остаться на всю зиму. Потом, когда наметет уже достаточно, когда день и ночь с неба будут падать бесчисленные снежные хлопья, он станет привычным и даже раздражающим. Приходится почти каждое утро расчищать площадку у входа в свой шатер, чтобы не застрять в нем, наступают холодные и голодные времена. Но, когда мы были детьми, мы о таком не думали. Иногда, когда теплее, снег становится липким и податливым, как глина. Из него можно слепить, что угодно. Мы делали фигурки животных. Я обычно лепил оленя, вставлял ему ветки вместо рогов. А Исвин — медведя, огромного, с себя ростом. Он всегда их боялся, не понимаю, почему тогда лепил?..       Воцарилось долгое и тягучее, как глубокий сон, молчание, во время которого, по-видимому, каждый в комнате думал о своем. Ноэсель предавался воспоминаниям, которые, не спрашивая его воли, завладели разумом. Ему было сладко вспоминать детские времена, но в то же время он не мог избавиться от горького привкуса во рту от постоянно дрожащей в сознании мысли, что все, кого он знал в те года, мертвы, что первый снег, что выпадет на поверхности уже совсем скоро, накроет своим пушистым белым мхом их незахороненные тела.       Да, Ноэсель, запаниковав, сбежал из своего лагеря, едва осознав масштабы трагедии, как последний трус. Как предатель. Как проклятый. Боги должны были проклясть его дважды, за то, что он оставил тела своих соклановцев на растерзание падальщикам. Именно поэтому он находился сейчас там, где должен: среди врагов, в рабстве.       — Что такое, малыш? — промурлыкал Марвак, нежно проведя пальцем по гладкой щеке геша. — Почему ты загрустил? Тебе не понравилась история Селя?       — Нет, — мягко улыбнулся ему в ответ Тикки, слегка прикрыв глаза от этой легкой ласки. — Она мне понравилась. Просто мне стало жаль, что я никогда не увижу снега.       — Тогда в следующий раз я возьму тебя с собой на поверхность. Только попроси!       — Боюсь, это невозможно…       Ноэсель не узнал, почему для Тикки мечта была неисполнимой, ведь Марвак так и не ответил. А, может, и ответил, просто эльф прослушал, погрузившись в себя, будто в глубокий черный омут. Возможно, геши еще о чем-то говорили, но Ноэсель слушал только свои спутанные мысли и видел узор по краям стола, за которым сидел, путешествуя взглядом по его прыгающим пестрым линиям.       «Я бросил их».       «Я оставил их всех».       «Я их убил».       Он очнулся резко, но не от звука, а от тишины. Геши молчали, словно их и не было рядом, но когда он вскинул на них взгляд, то и сам замер.       Большие глаза Марвака, влажные, как смазанные маслом, под лениво прикрытыми веками, неотрывно вглядывались в лицо Тикки, словно пытаясь зачаровать. Его рука все еще ласкала тому лицо тихими короткими мазками, будто оно было сделано из чего-то невероятно хрупкого и тонкого. Словно поддавшись гипнозу, Тикки выглядел лишенным воли под этим обволакивающим взглядом и касаниями. Его взор, покорно опущенный, застыл на губах Марвака в ожидании чего-то.       Это длилось всего мгновение, и Ноэсель не успел понять, что именно произошло, когда губы гешей внезапно сомкнулись в тихом и медлительном поцелуе. Он чувствовал, как волна жара подступила к его судорожно сжимающемуся горлу, но не мог отвести взгляда, закрыть глаза или как-то напомнить о своем присутствии. Он наблюдал за Тикки, будто от действий этого геша зависела его жизнь, ждал его сопротивления или даже малейших признаков недовольства, но тот выглядел спокойным.       Поцелуй Марвака стал более напористым и страстным, и Тикки отвечал ему податливостью. Казалось, вздумай он съесть его нежные губы, тот и это ему бы позволил.       Властная рука обнажила тонкую шею, скользнув под полупрозрачную лиловую ткань, и нетерпеливо потрепала витиеватые завязки на груди.       — Здесь? — прошептал Тикки, когда Марвак на мгновение оборвал поцелуй.       — Нет, — усмехнулся тот. — Конечно, нет.       Он посмотрел на замершего в кресле Ноэселя с какой-то грустью и растерянностью. На его щеках проступил румянец, а раскрасневшиеся губы подергивались в попытках что-то сказать. Было видно, что Марваку сложно подобрать слова, и Ноэсель его в этом не винил, поскольку и сам заговорил бы сейчас разве что под угрозой смерти, да и то, учитывая обстоятельства, — вряд ли.       — Приберись здесь, Сель, — бросил Марвак, будто и не было этого смущенного взгляда, и, не дожидаясь ответа, которого бы все равно не получил, встал со своего места и потянул Тикки за собой к лестнице наверх.       В круглом металлическом тазу Ноэсель гремел посудой и плескал воду настолько громко, насколько это вообще было возможно. Он не хотел заниматься уборкой, не желая следовать каким бы то ни было указаниям Марвака, но услышанный приглушенный стон сверху вынудил его к действиям.       «Они любовники!» — подумал Ноэсель, досадливо брякнув тарелкой. Стоило, конечно, догадаться, что их отношения имели именно такой характер, но он оказался слишком наивен для этого.       «Какой же я дурак!» — ругал себя эльф, не понимая точно за что. За то, что в какое-то мгновение почувствовал себя в безопасности в обществе Марвака? Или за то, что Тикки… ему понравился?       Почувствовав, как кровь прилила к щекам, Ноэсель окатил лицо холодной водой, захватив заодно и шею, и руки почти по самые локти — он и так уже был весь мокрый от столь энергичного мытья посуды.       — Наплевать, — тихо прошипел он, глубоко вздохнув. «Пусть занимаются, чем хотят, главное, чтобы меня не трогали».       Посуды больше не осталось, да и наверху, кажется, все стихло, хоть Ноэсель старался и не прислушиваться, поэтому он вернулся обратно на диван. Однако, едва он присел, тут же вскочил, словно ужаленный, когда из спальни донеслись резкие сладострастные стоны. Было не ясно, кто из двух гешей так громко завывал, да и Ноэсель не хотел это понимать, пытаясь выгнать из головы непристойные картины. Фантазия была с ним беспощадна.       Он не был так невинен, как, скорее всего, предполагал Марвак, и, несмотря на то, что сам никогда не имел ни с кем настолько близких отношений, на своем веку успел побывать невольным свидетелем некоторых непотребств, даже если не брать в счет недавний случай в гешской бане. У эльфов отношения такого рода между мужчинами или женщинами строго порицались и замалчивались. Ноэсель бы и сам никогда не узнал об их существовании, если бы однажды случайно во время охоты не застал двух ласкающих друг друга соплеменников, уединившихся в лесу. Эта сцена произвела на него неизгладимое впечатление. Казалось, что весь мир Ноэселя перевернулся в тот день с ног на голову. Ему тогда хватило ума не рассказывать никому о случившемся, но, по-видимому, этих двоих кто-то все же увидел, потому что им пришлось сбежать. В Аниссории же подобное ничем не ограничивалось, и геши свободно предавались разврату с кем угодно. Это невероятно бесило!       Ноэсель забрался под одеяло и накрыл голову подушкой, хоть это и не очень спасало. Проклятый чувствительный эльфийский слух! Проклятые геши! Проклятый Марвак!       «Проклятый я!» — пронеслось в голове Ноэселя. Он с силой сжал в кулаке мягкое одеяло, будто бы это было его собственное предательски трепещущее сердце. Его тело горело от возбуждения, и он ничего не мог с этим поделать, кроме как ненавидеть себя и свою извращенную сущность. Ноэсель никогда не чувствовал себя так отвратительно, если не считать, конечно, того, что погубил свой клан. Наверное, Аниссория — это место как раз для такого, как он: сломанного, неправильного, проклятого. Здесь ни Солнце, ни Боги не видят то, как он порочит природу.       В какой-то момент разум, истрепанный злыми и тревожными мыслями, устал и сдался, и Ноэсель не заметил, как провалился в сон. Ему виделись два бледнеющих в тени густых кустов обнаженных гешских тела, переплетающихся между собой, как змеи. Он узнал лицо Тикки, порозовевшее и влажное от пота, слышал его тяжелое дыхание и стоны, будто тот умирал.       — Сен Зуро, — горячо шептал он, — вы лучше, чем Сель… Во всем.       Ноэсель проснулся резко, будто от толчка. Он все еще чувствовал негодование внутри от увиденного в глупом сне, но больше был зол на себя за эти переживания. Вверху, кажется, все успокоилось. Эльф убрал с головы подушку и прислушался по-хорошему, но ничего не изменилось. Как долго он спал?       Радуясь тишине, Ноэсель лег поудобнее и снова закрыл глаза, надеясь, что в новом сне не будет гешей. Но как только он начал терять связь с реальность, до его слуха донеслись легкие шелестящие шаги. У Марвака они совсем другие.       Эльф всеми силами старался не выдать, что слышит что-то, делая вид, что он давно и крепко спит, хотя внутри него все завертелось воронкой противоречивых чувств. Шаги приближались, как неотвратимая катастрофа, и вскоре уже нельзя было спокойно игнорировать то, что Тикки стоял совсем рядом. Ноэсель не смог противиться соблазну открыть глаза и взглянуть на него.       — Прости, я разбудил тебя? — прошептал геш виновато.       — Нет, — ответил Ноэсель, зная, что даже если бы и разбудил, он бы в этом не признался.       — Я рад. — Улыбка Тикки осветила его грустное лицо. — Очень надеялся, что ты не спишь. Ноэсель сел, непонимающе глядя на геша. Он даже близко не мог придумать, зачем понадобился этому незваному гостю. Может быть, Марвак зачем-то его прислал?       — Он спит, — сказал Тикки, проследив за беспокойным взглядом, который эльф бросал на лестницу в спальню. — Ты его боишься?       — Нет.       — Вот как, — хмыкнул Тикки. Он сел рядом с Ноэселем на диван, заставив того нервно подтянуть на себя одеяло, будто бы оно могло от чего-либо защитить. — Он не такой уж плохой. Со мной всегда добр. По крайней мере, добрее, чем другие… Он делал с тобой дурные вещи? Обижал тебя?       Ноэсель, стараясь держаться равнодушно, пожал плечами:       — Даже если так, то что с того? Это он просил у тебя выяснить? Но разве он сам не знает, что творил?       — Нет! — спохватился Тикки. — То есть… я понимаю. Это не мое дело.       Глаза миловидного геша виновато опустились. Он стал выглядеть таким грустным, что Ноэсель почувствовал укол совести. Отвечать столь резко было необходимо? Этот бедняга же не сделал ничего плохого.       «Однако, — тут же поправил себя Ноэсель, — он геш, и все еще им же и остается. Любой геш мне враг».       — Я могу… — робко пробормотал Тикки, — посидеть здесь с тобой немного?       — Я не могу тебе ничего запретить, — сказал эльф ровным голосом. — Я же здесь не хозяин.       — Это не важно. Если ты против, то я уйду.       Тикки стремился заглянуть ему в глаза, но Ноэсель сознательно отводил взгляд. Нельзя было смотреть на этого геша — кровь тут же приливала к лицу, окрашивая щеки предательским румянцем.       — Оставайся, если тебе нужно.       Хоть и получив формальное разрешение, геш все же нисколько не расслабился и молчал, разглядывая что-то на полу. Ноэсель начинать разговор даже не задумывался, временами искоса и незаметно поглядывая на гостя. Ему было до ужаса интересно, что тот может сказать и зачем вообще спустился, но гордость и опасливость не позволяла ему проявить любопытство открыто.       — Сель, — произнес вдруг Тикки. Свое имя в его устах звучало для эльфа непривычно: в нем не было нежности и ласки матери, не резала слух провоцирующая наглость Марвака. Имя звенело, как маленький игривый колокольчик в детских руках озорника, как перестук по листьям внезапно начавшегося теплого летнего ливня. Словно заклинание, оно заставляло вслушиваться в голос геша и подчиняться его желаниям. — Расскажи мне еще о поверхности.       — Что именно? — нахмурился Ноэсель, удивленный этой просьбой. Меньше всего он предполагал, что кому-то из гешей будет интересен его заурядный опыт жизни под солнцем.       — Что угодно, — улыбнулся Тикки. — Рассказывай все, что пожелаешь.       Некоторое время Ноэсель собирался с мыслями, безуспешно выбирая в голове что-то интересное, а после начал говорить…       Он поведал гешу о том, о чем знал лучше всего — об охоте. Припомнил занятные на его взгляд случаи, описал повадки диких животных. Раньше ему нравилось наблюдать за птицами, и это тоже стало частью его истории. Погодные явления, цикл жизни растений, запахи, еда, добытая в лесу — казалось, все это было интересно аниссорскому красавчику в странных и дорогих одеждах. Он ловил каждое слово увлекающегося рассказом Ноэселя, глядя неотрывно, с искрами восторга в фиалковых глазах. В скорости и сам эльф уже смотрел на него без прежней робости и предубеждения, будто на старого знакомого.       Ноэсель понимал, как ему не хватало таких разговоров. С Марваком он тоже успел завести длинные монологи, но все они быстро наполнялись злостью или выжигающей душу скорбью, но с Тикки было не так. Черные воспоминания даже не лезли в голову, как тени, боящиеся света, они пряталась по углам сознания, давая волю прежним полузабытым отголоскам прошлого, наполненного радостью и жаждой жизни.       — Мне нравятся твои истории, — проговорил Тикки.       Он уже полулежал на диване, навалившись на спинку, и глаза его влажно блестели. Возможно, он просто устал, но Ноэсель только сейчас вспомнил, чем этот геш еще совсем недавно занимался наверху. Он не знал, почему подумал об этом именно сейчас, но тут же отвернулся, чувствуя, как смущение вновь возвращается к нему.       — Неужели тебе правда интересно? — пробормотал он. — Твоя жизнь здесь намного насыщеннее моей.       Тикки в ответ лишь грустно хмыкнул, садясь ровно рядом с ним.       — Мне все интересно, — тихо проговорил геш, касаясь дыханием разгоряченной щеки Ноэселя. Он был так неожиданно близко! — Сель?       Повернуться к нему ощущалось, как повернуться к самой Смерти. На каком-то подсознательном уровне Ноэсель знал, что лучше ему проигнорировать этот зов и остаться холодным к окутывающему шелковистому голосу, но уже через мгновение смотрел гешу в глаза.       — Что? — выдавил из себя он.       — Спасибо, — ответил Тикки.       — За что?       — За то, что говорил со мной.       Не успел Ноэсель нахмуриться и открыть рот для нового вопроса, как его сухих губ коснулись нежные губы Тикки в легком, почти невинном, поцелуе. Эльф замер, будто каменная статуя, слишком шокированный неожиданным событием, чтобы двигаться и даже думать. Он с пассивным изумлением наблюдал за тем, как из его первого в жизни поцелуя выхлестывается вся невинность внезапно осмелевшим от несопротивления гешем, как тело, вопреки здравому смыслу, возгорается мучительным возбуждением.       Ноэсель жалобно простонал, когда Тикки начал нежно посасывать его нижнюю губу, лаская гибким горячим язычком. Он чувствовал себя сейчас таким жалким, раздираемый противоречивыми чувствами, словно оказавшись между стрелой и целью, между желаниями души и тела. Однако, когда его бедро ощутило нарастающее давление чужой руки, страх пересилил все другие эмоции.       Ноэсель отпрянул так резко, что едва не перевалился через диванный подлокотник. Он тяжело дышал, как после драки, в которой его побили, и с таким же ужасом и мольбой о милосердии глядел на Тикки расширившимися глазами.       — Прости, — всполошился геш, выглядевший, кажется, еще более напуганным, чем он. — Я…       Он вскочил с места, будто встревоженная птичка, и с такой же легкостью вспорхнул вверх по лестнице, оставляя Ноэселя в замешательстве цепляться за диван.