Люби меня...

«... и только за последний месяц были обнаружены ещё семь жертв, жестоко истерзанных безжалостным чудовищем. Правительство Токио всерьёз волнуется за благополучие граждан и просит их быть более бдительными к собственной безопасности. Повторяем…» Изуку лишь морщится и натягивает капюшон на голову перед тем, как выйти. В последнее время по новостям всё чаще говорят про маньяка, призывают общественность к бдительности и просят не выходить на улицу поздней ночью, да и когда вечереет – лучше уже быть дома. — Это не поможет, — бурчит себе под нос Мидория, оказавшись на крыльце кафе. Его смена закончилась в половине одиннадцатого и он был предпоследним, кто уходил. Его работа подразумевает поздние возвращения и одиночные прогулки в ночное время, он никаким образом не сможет следовать указаниям властей. Да и не он один такой. Жить-то надо и зарабатывать на жизнь тоже. На капюшон плюхаются одиночные капли, а он, по привычке, забыл свой зонт дома. — Хорошая привычка. Мидория любит дождь и мокнуть под ним. — Хорошая погода, — уголки губ Изуку приподнимаются вверх, в воздухе будто бы пахнет сильной грозой. Нужно попытаться добраться до дома как можно скорее. Изуку засовывает руки в карманы — извечная привычка прятать рубцы и шрамы на руках, и медленно бредёт в сторону своего дома. Работу он выбирал ближе к жилью, чтобы не тратиться на проезд. Капли дождя всё сильнее бьют по капюшону, обещая, что дождь вот-вот начнётся, а в голове звучит бодрый голос Урараки, просящей его быть осторожней и не разговаривать с незнакомцами. — Я осторожен, — произносит он одними губами, смотря себе под ноги и ускоряя шаг. До дома совсем недалеко. Ему-то не о чем переживать. Изуку заворачивает за угол и в кого-то врезается, но остаётся на ногах. Он вскидывает голову, встречаясь с алыми глазами. — Кац-чан? — в его голосе удивление и лёгкие нотки паники. И Бакуго тоже узнаёт его, это видно по низко сведённым к переносице бровям, по хищному оскалу. Они не виделись со средней школы, прошло уже лет семь, как судьба не сводила их вместе. — Де-ку, — по слогам выплёвывает блондин, но не двигается с места, а всё тем же угрюмым взглядом смотрит на трясущегося бывшего одноклассника. По небу прокатывается ласкающий ухо раскат грома и Мидория дёргается, но не от страха, как подумал Бакуго, а от неожиданного наслаждения. Гром – самая прекрасная музыка на планете, Изуку готов упиваться ею часами. — Тц, где ты живёшь? — кривится Кацуки, и Мидория вздрагивает повторно, явно не ожидающий этого вопроса. — Недалеко, — неуверенно отвечает Мидория. — Пойдём, провожу, — хмурится Кацуки, словно его с силой заставили это произнести. — Но, Кац-чан… — Пойдём, херов задрот, — Бакуго недовольно шипит на Изуку. И Мидория покорно идёт в сторону дома, на полшага впереди Кацуки и чувствуя, каким жаром веет от Бакуго. Кацуки – его юношеская влюблённость. И даже по прошествии семи лет, которые они не виделись, в груди теплеет зыбкое, почти забытое чувство. Кац-чан всё ещё важен ему. И это плохо! — В последнее время жертв маньяка стало больше, — от голоса Кацуки по спине дрожь. — Да, — Мидория впервые не знает, что должен ответить. Потому что Бакуго вообще с ним в принципе не разговаривал, а тут… вроде как пытается выстроить диалог. Или Мидории всё только кажется? Тяжёлые капли дождя обрушиваются на их голову как раз в тот момент, когда они подходят к дому Изуку. И Мидория, немного растерянный, предлагает Кацуки зайти. В мире только недавно начали появляться причуды, процент людей, обладающих таким даром, не превышает двух процентов населения. Это звучит диковинно и ново, но маньяк, убивающий без разбору мужчин и женщин, как было объявлено правительством – обладал причудой, только какой они не могли знать. Кацуки в чужом доме не по себе. Квартирка Изуку крохотная и неудобная. Он стягивает мокрую одежду, оставаясь в одних трусах и отдаёт её Мидории, чтобы тот развесил. Чужую одежду Кацуки отказывается надевать, а Мидория вынужден натянуть синюю футболку и короткие шорты. Он молча греет чайник и достаёт угощения. — После средней школы ты совсем пропал, — глаза Бакуго словно в душу ему заглядывают. — Не вышло с учёбой, пришлось переехать и устраиваться на работу, — с заминкой отвечает Изуку и опасливо посматривает на Кацуки. — А ты? — Сержант полиции, — Бакуго хмурится только сильнее. — Небезопасно разгуливать одному в такое позднее время. — У меня всегда так заканчиваются смены, — Мидория безразлично пожимает плечами и поднимет на Кацуки гипнотический, такой манящий и робкий взгляд. — Кац-чану, должно быть, очень идёт форма. Бакуго фыркает. И Изуку только сейчас понимает, что Бакуго не реагирует на то, что тот зовёт его детским прозвищем. От этого мурашки по спине... — Ты живёшь один? — Кацуки бегло оглядывает чужой дом. — Неудачником по жизни остался? Изуку поджимает губы. — Люди не желают заводить со мной серьёзных отношений. И перед глазами Мидории проплывают лица людей, которые могли быть ему друзьями, любимыми, но никто в действительности не хотел иметь с ним дела. И Изуку пришлось с ними попрощаться, чтобы двигаться дальше, в поисках того человека, который согреет его и примет. Но они не принимали... никто. — Неудивительно, — фыркает Бакуго. — Жестоко, Кац-чан, — устало выдыхает Мидория и занимается чаем. — Жестоко, потому что Кац-чан мне всегда нравился. Бакуго никак не комментирует, но молча принимает предложенный чай. Они пьют в тишине, и Изуку жмурится каждый раз, когда слышит раскаты грома. Что может быть чудеснее? Быть с любимым под самую божественную музыку на свете? Сердце даже начинает покалывать от боли. — Я останусь у тебя с ночёвкой, — Кацуки даже не спрашивает разрешения, а просто ставит перед фактом. — Как скажешь, — приподнимает уголки губ Изуку. — Я постелю тебе футон. Бакуго только кивает. Ночь проходит без происшествий, Кацуки и вправду соглашается спать на футоне, а когда просыпается в половине шестого, то Мидория к этому времени умудряется приготовить завтрак. — Приятного аппетита, Кац-чан, — улыбается ему Мидория, когда они делят трапезу на двоих. Бакуго обменивается с Изуку номерами и обещает провожать после каждой смены. Изуку более, чем счастлив и несчастлив одновременно. Это жутко подозрительно, что он случайно сталкивается с Кацуки и между ними зарождается такое «дружеское» общение. Весь день Мидория пытается анализировать поведение бывшего одноклассника и найти в нём подвох. Но не находит. Потому что всё поведение Бакуго – один сплошной подвох. Да, Кацуки его ненавидел, терпеть не мог, измывался и унижал. С чего вдруг такая неожиданная перемена? Это никак не даёт покоя Мидории. Изуку слишком много об этом думает, но сердцу приятно, когда Кацуки ждёт его после работы и они вместе идут к его дому. Изуку пытается заговорить о работе Кацуки, но его резко обрывают и тогда Мидория предпочитает рассказывать о своей работе. Он много болтает и по пустякам. Так думает Кацуки. Он остаётся ночевать ещё раз. И Изуку не возражает. Раз Кацуки хочет – для него можно всё. Так продолжается неделю, пока Бакуго неожиданно не говорит, что у него рабочая смена и он не сможет сопроводить Мидорию домой. Изуку испытает тоску, оказавшись под тёмным беззвёздным небом и будет мечтать о сухих обветренных губах Кацуки, направляясь домой. А утром в кафе Урарака сообщит об очередном убийстве. Но Изуку будет всё равно, потому что Бакуго не отвечает на его звонки. И, к облегчению и счастью, вечером Кацуки ждал его возле кафе, чтобы сопроводить до дома. Бакуго холоден и отчуждён, а когда он захочет пройти к Мидории домой, Изуку ответит твёрдое: — Нет. Бакуго действительно опешил, злость и недовольство отразится на его лице и вместо каких-либо слов он заткнул Мидорию грубым сильным поцелуем, тем самым говоря «Да, чёрт возьми!». Изуку не смог отказать, хотя за этим поцелуем ничего не последовало, что вновь внесло в душу Мидории смуту. — Тебе просто негде ночевать, ведь так? — обиженно фыркнул Изуку. За что его с силой прижали к стене, просто вдавливая в неё, грубо просовывая пальцы в рот и надавливают на язык. — Будешь много болтать, я вырву его к чертям, — рыкнул Кацуки, и отправился спать на футон. А Мидория не сможет сомкнуть глаз. Потому что напряжение в паху будет плавить его мозг до самого рассвета. Целый месяц их сожительство не трогалось с мёртвой точки. Кацуки его больше не касался, не было и намёка на поцелуй. Иногда он пропадал. А жертв за это время увеличилось на пять. Изуку привязывался к Кацуки, понимал, что чувства сильнее укрепляются в нём. Это было опасно! Мидория не хотел иметь никаких слабостей! Потому что предчувствовал — это ранит его куда сильнее, чем обычно. Для них всё решилось на исходе второго месяца. Изуку знал, что к этому всё и ведёт, он уже чётко понимал, почему Бакуго ночует у него, почему проводит с ним время и чего в итоге хочет. Он понял это, когда, тяжело дышавший, стоял в тёмном переулке, смотря в злое лицо Кацуки. Он понимал, что это конец, понимал, что чувства были только у него. И что эти чувства привели его к краху. Между ними был труп изрезанной женщины, кровищи было столько, что казалось, убили нескольких человек. — Ты меня узнал, — Изуку схватился за ремни, расстегивая застёжку на затылке и стягивая с лица маску чумного доктора, чтобы Кацуки увидел его лицо при ярком лунном свете. Мидория выглядел безразличным и пустым, голос его звучал ровно и тускло. — Ты лично меня подозревал или полиция уже выслеживала меня? — Изуку смотрел ему прямо в глаза, в одной его руке продолжал быть кровавый нож, который тот кинул к трупу жертвы. — Сам, — рыкнул Кацуки, чувствуя, как в нём клокочет ярость и презрение. — Ты больной псих, Деку. Я следил за тобой около трёх месяцев до того, как устроить нашу «случайную» встречу. Я ни капли не сомневался, что это ты. — И ты уже вызвал полицию, так? — Мидория посмотрел на свою маску с тоской. — С минуты на минуту они будут здесь, — усмехнулся Кацуки. — Они не хотели любить меня, Кац-чан, — голос Изуку дрогнул. — Неужели я просил так много? Любви. Никто никогда меня не любил. Никто. Даже ты... — Потому что ты ничтожество, — сплюнул Бакуго. — Это печально, Кац-чан, — Изуку поднял голову, смотря на Кацуки. — Ты вновь причинил мне боль. А я ведь так люблю тебя, Кац-чан. Будешь ли ты любить меня, Кац-чан? Я всё для тебя сделаю... — Больной ублюдок. Мидория печально выдохнул. Он это знал. Всегда знал. Но неужели он просит о многом? О любви! Так почему же никто не хочет любить его? — Ты повторяешься, — Изуку шагнул ему навстречу, подбираясь медленно и перешагивая через труп женщины. — Это и вправду наводит тоску, но... Ты не оставил мне выбора. — Если ты думаешь, что тебе удастся улизнуть – нихрена не выйдет! Я знаю, что ты беспричудный и никакой причуды у тебя нет! Так что… — Стой смирно, — глаза Мидории вмиг окрашиваются алым и Кацуки понимает, что он не может сдвинуться с места, тело словно парализованное. Изуку подходит к нему ближе, стягивает зубами перчатку, протягивая руку и дотрагиваясь до сухой кожи, очерчивая подушечками пальцев острую скулу. Его словно пронзает молния. Так больно и сладко. Кац-чана хочется касаться вечно, целовать его. Молить на коленях о любви. Так хочется... — Так жаль, что придётся распрощаться с любимыми вещами, — Мидория на миг прикрывает глаза. — Я бы позволил тебе сделать со мной всё, что угодно. Но ты так и не воспользовался своей возможностью. И я сожалею об этом. Сожалей и ты, Кац-чан. Изуку привстал на носочки, лизнув Бакуго в уголок губ, а затем стал надевать на Бакуго свою маску, вновь привставая на цыпочки, чтобы застегнуть её у него на затылке и накинуть капюшон на голову. — Надень перчатки, — он протянул Кацуки чёрные кожаные перчатки и тот незамедлительно их надел. — А сейчас ты три раза всадишь нож мне в бедро, стукнешь меня головой о стену, а когда я потеряю сознание, продолжишь разрезать тело этой женщины. Когда полиция схватит тебя, ты сознаешься во всём, во всех сорока семи убийствах, что ты совершил. И прежде, чем ты приступишь к моим указаниям, я расскажу тебе о том, как ты их убил.

***

Изуку пустым взглядом смотрит в окно. — Ему собираются вынести смертный приговор. Мидория поджимает губы, в груди больно и он с печалью смотрит на офицера. — Неужели он и вправду их всех убил? Я знал Кац-чана в детстве... я бы никогда не подумал... — Мне и самому не верится, — офицер нервно сжимает кулаки. — Но он сознался и рассказал обо всём. Мы нашли даже те тела, о которых не подозревали. — Это так ужасно, — голос Мидории дрожит, и он прижимает руки ко рту, по щекам стекают слёзы. — Я так благодарен вам, Киришима-сан, что вы вовремя меня спасли. Иначе... я был бы следующим. — Поправляйтесь, — кивает Эйджиро. — Ваши показания ещё понадобятся в суде. И выходит. Мидория хмуро смотрит в закрытую дверь несколько минут. Этот Киришима... он словно что-то знает или подозревает. Придётся залечь на дно, переехать, а потом вновь... — Мне так тебя жаль, Кац-чан, — улыбается Мидория, смотря в окно. — Смертная казнь... ты ведь явно этого не заслужил, верно? Как и я не заслужил быть нелюбимым тобой.