Семейное положение: есть Цзыдянь

Проснувшись от тревожного чувства, Цзян Чэн сразу же хватается за указательный палец. Кольца на нем нет. В комнате темно, но даже так Цзян Чэн отлично различает высокую фигуру. Белеют глаза, взгляд, кажется, направлен на Цзян Чэна. Он стискивает зубы и хмурится, быстро соображает: подосланный убийца? Наверняка уже перерезал бы горло. Грабитель? Забрал Цзыдянь, тут подходит. Но больше ведь не делает ничего – стоит и пялится, и не моргает даже. Проходит всего несколько секунд с момента пробуждения, поэтому движения Цзян Чэна еще скованные – он заснул прямо за столом, на документах, и теперь шея разве что не трещит, когда он поворачивает голову. Но он все равно резко срывается с места, хватается за Саньду. Лезвие прижимается к горлу мужчины, но не режет. Цзян Чэну неудобно и даже больно – вор выше и хватка у него крепкая. Он с силой удерживает запястье Цзян Чэна, чтобы тот не мог вдавить лезвие меча в кожу, но больше никак не сопротивляется. Не нападает сам и не пытается убежать. В свете луны поблескивает лезвие, и Цзян Чэн замечает темный неровный, будто скачущий след на шее мужчины. Цзян Чэн шумно дышит и стискивает зубы до скрипа, до боли. Обида и злость жгут глаза, а в горле застревает рычание. – Отдохните еще, господин Цзян, у вас пока мало сил, – говорит мужчина. Голос у него не самый приятный, будто трескучий, но Цзян Чэн отстраненно отмечает приятный тембр. И от неожиданности дергается, пытается вырвать руку. Мужчина отпускает и отступает на шаг в сторону, чтобы новый удар не пришелся на его плечо и не разрубил пополам. – Ты кто такой? – цедит Цзян Чэн, вставая в стойку. От следующего удара этот пес точно не увернется. – Цзыдянь, – отвечает мужчина, и Цзян Чэн даже теряется. Но тут же крепче сжимает рукоять Саньду и хмурит брови. – Это шутка такая? Идиотская шутка! – он почти кричит. – Вы разбудите всех слуг, господин Цзян, – мужчина качает головой. – Неужели вам недостаточно одного бодрствующего? – Ты слуга? Тогда на колени, – Цзян Чэн кривит рот в злой усмешке, но лицо его вытягивается, когда мужчина и правда опускается на пол. На чистом рефлексе Цзян Чэн приставляет Саньду к его горлу, на этот раз острие упирается точно в кадык. Мужчина смотрит снизу вверх спокойно, без страха. Снова бликует лезвие, и в темном следе на шее Цзян Чэн с удивлением узнает узор Цзыдяня. – Кто ты? – сдавленно спрашивает Цзян Чэн еще раз. – Цзыдянь, – повторяет мужчина. И исчезает. Цзян Чэн только собирается что-то сказать, но мужчины уже нет, а на пальце ощущается привычная тяжесть кольца. *** – Здесь, – Цзыдянь склоняется над Цзян Чэном и заглядывает ему через плечо. Деликатно указывает на столбец, а потом выуживает из кипы бумаг одну. Цзян Чэн перестает обеспокоенно кусать кисточку, узнает на документе почерк матери. – Госпожа Юй записывала это вот так. Вам было бы легче, будь у вас новая хозяйка Пристани Лотоса и ее помощь. От «хозяйки» Цзян Чэн отмахиватся. – Спасибо, – вздыхает он, записывает несколько иероглифов, но потом откладывает кисть. Устало трет переносицу и с силой жмурится. Уже далеко за полночь, может, скоро и рассвет займется. В глаза словно песка насыпали, голова тяжелая и гудит. Сегодня, пожалуй, он все же не собирается ложится. – Господин Цзян, вам нужно… – Молчи, – Цзян Чэн только просит, но Цзыдянь слушается как приказа. Отступает на шаг. Цзян Чэну сразу становится будто холоднее – приятно было чувствовать за спиной твердую грудь и тепло. Цзян Чэн оборачивается и смеряет Цзыдяня взглядом. – И часто ты общался с моей матерью? – Нет, – Цзыдянь медленно качает головой, вспоминая. – Только в юности, когда она училась управляться со мной и копила силу. Как вы сейчас. Так проще всего: когда хозяин ослабевает, я могу размяться, – Цзыдянь улыбается в ответ на хмурый взгляд Цзян Чэна. – А после госпожа Юй меня совсем не звала. Я только наблюдал. – Будешь показываться, только когда я прикажу, – бросает Цзян Чэн и возвращается к документам. – Как скажете, господин Цзян. Кольцо снова на пальце, и Цзян Чэн привычно поглаживает и крутит его, немного сдавливает. Цзян Чэну важно, нужно все контролировать. Слишком многое он уже упустил. *** – Расскажи еще, – приказывает Цзян Чэн, а звучит это все равно как усталая просьба. Он пьян, но только слегка. Больше устал. Под рукой почти пустой кувшин вина, напротив в позе лотоса сидит Цзыдянь. Не пьет, конечно, Цзян Чэн почти уверен, что тот не может. Сам Цзян Чэн совсем не изящно, совсем не по-благородному, совсем по-простому развалился на циновках, подпихнув под локоть подушку. – Ваш отец писал стихи. – Я знаю, – Цзян Чэн чуть морщит нос. Но перестает, когда Цзыдянь начинает декламировать. Что-то лиричное, что-то про цветы, кажется – Цзян Чэн не разбирается в тонкостях поэзии, да к тому же засыпает. Просыпается он оттого, что прямо на глаза ложится полоска еще бледного солнечного света. Цзян Чэн в своей постели в одних нижних одеждах. Подушки аккуратно сложены, нигде не видно ни кувшина, ни пиалы с вином, которое он не допил вчера. Цзыдянь на пальце кажется теплым. *** Цзян Чэн тяжело дышит. Он едва не бежит, подошвы громко стучат о землю, то и дело под ногами хлюпает кровь. Чужая кровь пахнет так сладко, что от этой сладости почти тошнит. Цзян Чэн безумно улыбается, взглядом выхватывая там и тут чужие перекошенные лица. Мертвые лица у его ног. – Покажись! – приказывает он, остановившись в одной из пустых комнат. Здесь, кажется, никого не убивали. По крайней мере, пока. Цзян Чэн слышит флейту Вэй Усяня и знает, что еще не все Вэньские псы здесь стали фаршем. Цзыдянь является прямо впереди, да так резко, что Цзян Чэн по инерции, на чистых рефлексах хватает его за грудки и впечатывает спиной в стену. У Цзян Чэна руки в крови, но ханьфу Цзыдяня совсем не пачкается. Дальше уже некуда, все его фиолетовые одежды залиты бордовым. – Будет еще много таких сражений, – Цзян Чэн никак не может отдышаться, смотрит Цзыдяню в лицо, подняв голову и не моргая. Тот все еще выше. – Да, – глаза у Цзыдяня страшные, почти как у Усяня. Цзян Чэн не знает: чудятся ему лиловые всполохи или они правда есть. – И ты всегда будешь в моей правой руке, что бы я ни вздумал сделать, – безумная улыбка будто сама растягивает губы Цзян Чэна, когда он вспоминает подвешенного на кнуте Вэнь Чжулю. – Да. Цзян Чэн не знает, зачем позвал сейчас, но ему нравится смотреть в эти глаза. Ему нужно слышать это. – И что бы я ни приказал… – Да, – когда Цзыдянь накрывает руки Цзян Чэна своими, того потряхивает от силы, льющейся в обе стороны. По их пальцам бегут, пощипывая кожу, искры. *** Цзян Чэну стоит всего-то рукой тряхнуть. Кольцо, конечно, не падает, но Цзыдянь жест хорошо запомнил и принял. И все же Цзян Чэн предпочитает звать его по имени. Есть в нем что-то такое – что-то, что дарит ощущение контроля и силы. – Цзыдянь. Тот является сразу, почтительно кланяется. Он и снова на колени встанет, если Цзян Чэн прикажет. Цзян Чэн было уже открывает рот, но передумывает. Он не знает, что приказать, даже что просто сказать – не знает, и от этого злится на себя и весь мир заодно все больше. Бессильно рычит, всплескивает руками и отправляет в стену первую попавшуюся под руку вещь. Натертое до зеркальности бронзовое блюдо грохочет о стену, фрукты разлетаются в стороны. Цзыдянь едва заметно качает головой. Кладет руки Цзян Чэну на плечи, и хотя тот сразу раздраженно и зло дергается, пытаясь руки сбросить, не отступает. – Что мне делать? – Цзян Чэн сжимает кулаки, а Цзыдянь несильно сжимает и массирует его плечи. – Эти уроды на совете… А этот придурок… – он снова всплескивает руками и низко опускает голову. Цзыдянь держит его за плечи, пока Цзян Чэн пытается восстановить дыхание. Перестать кипеть у него никак не получается. – Неужели он не понимает, что если кому и есть дело до Вэньских псов, то только тем, кто хочет их убить? Неужели темная энергия так сильно застилает глаза, что он не видит – за нами целый родной орден, и его нужно защитить? – За вами орден, – негромко говорит Цзыдянь. Цзян Чэн крепко зажмуривается, стискивает кулаки и челюсти до боли. За ним орден. За его спиной Цзыдянь. *** У Цзинь Лина официально есть свои собственные покои в Пристани Лотоса. Хотя он все равно частенько прибегает к дяде вечером и ноет, выпрашивает историю или просто крутится рядом, а после, конечно, засыпает на постели Цзян Чэна. Тот сдавливает переносицу двумя пальцами. Привычное движение, выученное за годы бессонниц и ночной работы. Делает жест, и Цзыдянь склоняется над кроватью, но Цзян Чэн тут же передумывает. Сам берет Цзинь Лина на руки и относит в его покои. Цзыдянь молча идет следом, его шагов совсем не слышно. Возвращаются они так же молча. Цзыдянь сразу подает легкий халат. Цзян Чэн переодевается и отстраненно отмечает, что теперь Цзыдяню приходится повыше поднять руки, чтобы легко уронить халат ему на плечи – Цзян Чэн больше не уступает в росте. – Недавно, – говорит Цзян Чэн, усаживаясь за стол – у него еще много работы, – я проснулся с накидкой на плечах. Ты являлся без приказа, – он не спрашивает. – Нет, – возражает Цзыдянь, и хотя Цзян Чэн не смотрит, слышит в голосе улыбку. – Цзинь Лин притащил ее, когда вы заснули на документах. Цзян Чэн задумчиво вертит кисть в руке и смотрит только перед собой. Сам не понимает, почему, но, кажется, он ждал другого ответа. – Можешь… размяться, когда захочешь, – наконец произносит он. – Нет, – краем глаза Цзян Чэн замечает, как Цзыдянь качает головой. – Вы стали достаточно сильным. Я не могу. Цзян Чэн кивает. Это хорошо, сила – это хорошо. Но почему-то где-то в груди слабо, тоскливо тянет. *** У главы ордена Цзян десятки слуг, сотни даже. С поручениями можно обратиться к любому. Но Цзян Чэн все чаще зовет Цзыдяня по вечерам, хотя больше не нужны ни советы по документам, ни истории о родителях. Зовет утром, чтобы помог заплести косы, хотя сам Цзян Чэн справляется с этим даже быстрее. Цзян Чэн зовет: – Цзыдянь, – и манит его к своей постели. Обнимает и лежит с закрытыми глазами, прижавшись лицом к груди. Бессознательно гладит темный след-узор на шее Цзыдяня. Цзян Чэн зовет: – Научи меня, – и прижимается губами к губам. Он был с женщинами, он все знает, но целоваться с ними его никогда не тянуло, а в веселых домах на этом никто не настаивал. Цзян Чэн зовет, и Цзыдянь сминает губы, настойчиво скользит по ним языком. – Господин Цзян стал чудесным мужчиной, – говорит Цзыдянь и влажно касается губами уха. У главы ордена Цзян десятки слуг, сотни даже. Ему не еще один слуга нужен. Не слуга. *** На этот раз Цзыдянь первый. Едва явившись, первым делает шаг, первым протягивает руки, первым прижимает Цзян Чэна к себе. Цзян Чэн не слышит, как бьется сердце, но чувствует, как беспокоится, беснуется сила в Цзыдяне. Сквозь ханьфу покалывает кожу там, где ладонь Цзыдяня прижимается к спине. – Я бы не простил себе, если бы вы остались там, в храме Гуаньинь. – Тогда тебе нужно было бы позаботиться о Цзинь Лине, а не сожалеть, – голос Цзян Чэна звучит жестко, зло даже. Но он прижимается щекой к плечу Цзыдяня. – Я знаю. Я бы позаботился, и все же себе не простил, как не прощаю многое. Цзян Чэн отодвигается и смотрит в глаза, беспокойно блестящие фиолетовым. Цзян Чэну чудятся отблески пламени, пожирающего Пристань Лотоса много лет назад. Цзян Чэн чувствует чужие ладони на своих щеках, чужие губы на своих. Ему все еще горько, но впервые за много лет, кажется, наконец спокойно и тепло.