Женственные лики Смерти

      Боль безгранична и несмываема, словно позор. Светлые волосы сплетены в плотный жгут, и жгут этот затянут у тебя на шее.       Что ты смотришь? Зачем глядишь в эти бледные сияющие глаза, похожие на блуждающие огоньки? Был бы ты умнее, не ответил бы на ласковый взор, не пошёл бы на ласковый зов.       Не тонул бы теперь в болоте тишины, в этой затхлой воде, в блуждающих огоньках.       — Помогите, — говорит она чарующе-нежно. Голос её сладок, как молоко и мёд. — Тону, спасите… добрый человек, помоги мне, я жить хочу…       Врёт она всё, и не хочет она жить: разве можно желать, чего не знаешь, чего и не ведал никогда? Ей достаточно и того, что у неё есть: мягкой трясины, цветущих кувшинок, неосторожных путников.       — У меня сокровища, — пробует она другую присказку — хороша ли, приятна ли на вкус. — У меня злато-серебро, изумруды и белый жемчуг. Путник, хочешь изумрудов?       Она подносит к твоему тёмному от удушья лицу мягкую белую ладонь с лежащим на ней огромным зелёным камнем, лучистым и сияющим. Откуда столько красок, столько живых бликов в этом сумрачном болоте? Здесь же совсем нет солнца.       Когда-то за такой изумруд ты сломал бы эту нежную белую кисть, щёлкнул косточкой хрупкого запястья, чтоб отдала без разговоров. А теперь нет больше сил — канули в болото, в мёртвую трясину, и это не ты, а она будет хрустеть твоими костями и греть свои нежные ноги в твоих тёплых потрохах.       — У меня прохладная водица, — она набирает полные пригоршни и выливает на твоё запрокинутое лицо стылую гнилую воду. — Утоли свою жажду, путник. Не хочешь искупаться?       Третья присказка хороша не меньше предыдущих. Дело не в словах — дело в завлекающем голосе, в соблазнительных видениях. Даже ты, стоящий по грудь в трясине, с горлом, затянутым петлёй, испытываешь жажду.       — Путник, — шепчет она, — странник… А хочешь, я тебя поцелую?       Нежные розовые губы слегка раздвигаются, обнажая мелкие острые зубы. Великое множество очень мелких и очень острых зубов.       Петля из светлых волос всё затягивается, туже и туже, сжимает горло так, что лопается кожа, и струйка крови стекает на грудь, чтобы затем расплыться в тухлой воде.       Челюсти всё раскрываются, мягкие губы растягиваются, истончаясь, расползаются, словно бледные черви; белёсые нити слюны тянутся изнутри, из жадной влажной пасти, в которую превратился девичий рот.       Глаза — болотные огоньки — светят прямо тебе в душу.       И вот ты получаешь поцелуй, а смерть получает тебя.       …Говорили же бывалые люди: «Услышишь нежный голос из болота, зовущий на помощь, предлагающий богатство или наслаждение — беги оттуда куда подальше. Нет в гибельном месте живых людей, тем более женщин. Есть только злые болотницы — мёртвые твари, охочие до людской плоти и загубленных душ…»       В чистой, узкой, с одним лишь пятнышком болотной грязи руке зажат пятнистый камень — бывший изумруд. Она подносит его ко рту и точит об него потемневшие от крови зубы, счищая кусочки последней трапезы.       Зря не послушал.