Женственные лики Смерти

      Милая, скромная Дарьюшка была твоей невестой. Ясные серые глаза, тихая улыбка — словно солнышко на рассвете ранней, ещё прохладной весной. И ладошки её были всегда такими же прохладными и нежными, словно слабый ветерок. Наклонится убрать тебе, спящему, непослушную прядь со лба — а ты и не заметишь, не почувствуешь легчайшего прикосновения.       А потом она утонула, бедная, милая твоя невеста, и лоб её стал совсем белым и холодным, а губы — жуткими, бледно-синими. Тошнотворный их цвет вызывал головокружение при одном взгляде на некогда весёлое, улыбчивое лицо, и тоскливая мука сдавливала грудь — как же так? за что?..       Но время лечит и не такие раны, а на молодом сердце и подавно. Другая улыбнулась, положила нежные руки на плечи, поцеловала в румяные уста. И забрезжило в жизни счастье — сначала тонким лучиком, потом всё шире и шире…       Но не суждено было светлой, широкой дороге открыться перед тобой.       Несчастная привычка — любовь к вечерним прогулкам. Как приятно порой выйти в чистое поле, вдохнуть полной грудью прохладный, по-особенному свежий ночной воздух, вглядеться в круглое белое лицо луны…       Но только что-то не так в этот раз. Замирающая тишина стоит в зелёном поле, даже лёгкий ветерок не подует, не шелохнёт высокие, до пояса, стебли травы. И кажется, что-то зовёт вдалеке, на самой грани слуха, будто кто-то поёт тихую, грустную песню мелодичным, словно слабый колокольчик, голосом…       Не ходи!       Некому предупредить тебя, заставить вернуться, повалить на холодную землю и зажать горячими ладонями уши. И слишком печален зов, слишком сладок голос, слишком нежен колокольчик.       Ты идёшь, подстёгиваемый любопытством и смутным чувством узнавания. Что-то чудесное, родное, забыто-близкое слышится в этих звуках, в этой волшебной музыке…       В этих певучих голосах…       Ты останавливаешься как вкопанный.       Откуда они взялись? Откуда нахлынули белые одежды, летящие по ветру волосы, смеющиеся лица? Сквозь призрачную ткань виднеется белое тело луны, её мертвенный свет заливает синеватые лица, бледные губы, блестящие глаза.       И тогда ты понимаешь, что лучше бы тебе не слышать этих песен.       Да только поздно уже.       Молитвы не помогут — все они вылетели из твоей головы, стоило тебе увидеть эти рукава, так похожие на крылья. Страшные сказки, жуткие были — всё обернулось правдой, и правда эта — с тобой, ни с кем другим.       Нежные тени то расступаются, то кружат. И мелькает за белыми рукавами смутная фигура, грустная, склонённая, с поникшей головой, с маленькими руками, знакомо сложенными на животе…       И холодно, и жарко. Вот оно, спасение!       И горько, и радостно. Уже и не думал свидеться — другую нашёл…       И стыдно, и светло. Милая, любимая… прости…       И ты молишь, молишь в бессильной надежде:       — Дарьюшка, милая моя, ненаглядная, пожалуйста, прости… отпусти меня…       — Прости, — смеются вокруг колокольчики, бледные юные лица, золотые и тёмные волны волос. — Отпусти… Отпустишь?       — Ненаглядная, — говорит она задумчиво, и забытая боль сжимает твоё сердце — она чужая тебе, дальше и быть не может, но с какой тоской сказано слово, и какими родными кажутся серые глаза, каким печальным и строгим — лицо. Все они смеются, смеются и кружат, плещут на ветру белыми рукавами, пытаясь ослепить, напугать, соблазнить. А она стоит и молчит, одинокая, словно берёза в ровном до горизонта поле, словно и нет весёлых подружек, словно она — самая одинокая, самая забытая на всём белом свете…       Ты смотришь в эти грустные глаза, и кажется, что вот-вот поймёшь что-то. Забрезжит свет, приоткроется тёмная завеса…       — Не отпущу, — говорит она совсем тихо. — Мой.       И разбивается вдребезги хрустальная иллюзия близости.       Не простила.       Не отпустит.       Живым не уйдёшь.       — Другую зовёшь теперь ненаглядной, — шепчет голос, недавно такой певучий и грустный, а теперь — такой бессильный и мёртвый, словно сухой камыш. — Не меня…       Всё небо закрыто прозрачными крыльями, дикий свет луны в блестящих глазах, в оскаленных зубах. Смех заливает уши, как холодная вода, извивающиеся пряди волос норовят захлестнуть горло. Золотые и тёмные пряди, золотая и тёмная вода заливает распахнутые глаза, кричащий рот…       Ещё холоднее стали эти руки, ещё яснее серые глаза — словно вода над чистым песчаным дном. Вода, в которой плавают мелкие рыбки, так любящие утопленников.       …Уж на что добра была Дарьюшка, а вот — не простила.