Женственные лики Смерти

      Очаровательный ребёнок, юная принцесса…       Её история трогает тебя до блаженных, невыносимых в своей сладкой горечи слёз.       Кто постриг её в монахини? Кто лишил её всех дорогих и близких ей людей?       Даже если бы она была жива и помнила жестокие лица убийц, всё равно она не смогла бы рассказать о них.       Ведь у неё был вырван язык.       Почему-то эта дикая деталь вызывает в тебе особенное сострадание, заставляет твоё сердце биться мучительно и печально. О, как жаль тебе её! И как любил бы ты её, встреться она тебе каким-то чудом в наше время, спустя пять веков после мученической кончины…       …Бледные кружева, детское платье из нежнейшего шёлка цвета слоновой кости. Белые розы, такие чистые и невинные, поднесённые ей в подарок старшим братом, наследным принцем.       Кровь наследного принца на дорогом ковре, медленно впитывающаяся в мягкий густой ворс. Маленький, жалобно мяукающий золотистый котёнок, которого так грубо вырвали из рук плачущей девочки.       Бедное маленькое солнышко. Погиб ли он сразу или чудом уцелел в поднявшейся суматохе?       Как бы то ни было, сквозь его хрупкие косточки давно уже проросла трава. Как и сквозь кости всех, кого она любила, с кем звонко смеялась в светлых, просторных залах дворца — и кого горько оплакивала в мрачном монастыре, больше похожем на тюрьму.       Она пережила их ненадолго.       Через несколько лет о ней вспомнили. Узурпатор надумал узаконить захваченную силой власть браком с особой королевской крови, последней оставшейся в живых дочерью поверженной династии. Ей было пятнадцать, и она была бледна, тонка и уже тогда почти бесплотна. В ней не было ничего плотского и заманчивого — она походила одновременно на ангела и больную чахоткой. Но узурпатор любил молоденьких девочек, и юность невесты лишь подогревала его интерес к готовящемуся браку.       Казалось, судьба её была предрешена.       Но принцесса решила распорядиться ею по-своему.       Пришедшие объявить ей волю правителя нашли её на скромном монашеском ложе — зеленовато-бледную, с выцветшими глазами, с тонкой ниткой слюны, тянущейся из приоткрытого рта. В тот момент она походила уже не на ангела, а на мученицу с какой-нибудь жестокой и мрачной картины — святую, невинную, с искажённым в смертной муке лицом и обступившей её грешной толпой вокруг. На деревянном столике у изголовья стоял невзрачный зелёный бутылёк со смертельным ядом.       Земля скрыла её полудетское лицо и смиренно сложенные на груди тонкие руки. Шли дни, месяцы, годы. А волнистые, лёгкие, словно пух, светлые волосы всё отрастали, пока не заполнили собой гроб. И когда это случилось, она проснулась.       Её видели многие. Она стала Бледной Девой — легендой, которую рассказывают у жарко натопленного камина, когда за окном стоит непроглядная, тёмная ночь. И повествуется в этой легенде о юной монахине с непокрытой головой, с длинными белокурыми волосами, стелющимися за ней по земле, словно мантия из ангельских перьев.       Мог ли кто-нибудь представить, как долго ты искал её могилу? Мог ли кто-нибудь в целом мире понять непреодолимое стремление, тянувшее тебя к тени, похороненной под толщей веков, к бесплотному лицу, отделённому от твоего, живого и горячего, неумолимой стеной времени?       И вот ты нашёл.       Твои поиски увенчались успехом, и потерянное в веках знание было достигнуто. Никем не открытая могила забытой принцессы, чьё имя знакомо лишь профессорам истории… да таким безумцам, как ты.       Что ты хотел сделать, несчастный? Положить цветы на могильный холм, и без того поросший ими за века забвения? Стать на колени и помолиться за душу, уже полтысячелетия как исторгнутую из бренного тела?       Что заставило её явиться вновь? Была ли она растрогана таким пылким преклонением? Чувствовала ли она своё вечное одиночество, страдала ли от него? Тосковала ли она по людям, по звукам человеческого голоса, живого дыхания? Или, может быть, просто испытывала любопытство, словно девочка-подросток, которой она была когда-то?       Неземная прохлада разливается в воздухе, лёгкий ветер перебирает волосы у тебя на затылке… ты оборачиваешься, как во сне… и как во сне же, делаешь к ней шаг, узнав не виденное ни разу лицо.       Она не желает тебе зла.       Вот только строгое монашеское одеяние, бледная, с просвечивающими бескровными венами кожа, плащ из нежных, мерцающих светлых волос — всё напоено смертельным ядом, убийцей её и вечным спутником. От кончиков тонких, почти прозрачных пальцев до кончиков длинных, словно припорошённых инеем белёсых ресниц вся она — воплощённый яд.       Одно прикосновение, один лёгкий, неумолимо пролетающий миг, когда она дотрагивается до тебя нежной призрачной ладонью — и время останавливается, запутавшись в складках её ангельской мантии. Смерть и мечта сливаются воедино, завершённые, безнадёжно исполненные.       В немой скорби, окутывающей её, словно невидимый, сотканный из горького шёпота саван, склоняется она над тобой, и мерцающий шёлк её нежных волос лёгкими волнами ложится тебе на лицо, касаясь распахнутых выцветших глаз.       Как прекрасны эти волосы, остриженные пять долгих столетий назад и лишь в могиле вернувшие себе всю свою прелесть — волосы, почти светящиеся от яда…       После смерти, в холодной могиле, они росли и росли, пока не заполнили собой бедный дощатый гроб.       Седина не тронула их, мягкий блеск не покинул, и по-прежнему шёлком кажутся они, расстилаясь по твоей голове, плечам и груди, когда она наклоняется для прощального, целомудренного поцелуя.       Безжалостная рука времени не коснулась их.       Они всё ещё продолжают расти.