Женственные лики Смерти

       Огненно-рыжие волосы.        — Я всё о тебе знаю.        Сердцевидное личико с раскосыми зелёными глазами и лисьей улыбкой.        — Тебе никуда от меня не деться.        И этот шёпот — горячечный, больной, полный змеиной злости, так не подходящей к выражению ласки на её нежном румяном лице.        — Разве я была хуже её? Почему ты не выбрал меня?        Любовь — это всегда необычно, всегда пронзительно и волнующе. Это чувство само по себе не может протекать спокойно и бессимптомно.        А её любовь — это что-то особенное.        Каждый день ты встречаешься с ней в единственной церкви маленького городка — такого тихого, словно одурманенного сонной травой. Она сидит на широкой скамье, молитвенно сложив маленькие нежно-розовые ладони, опустив долу зелёные глаза — самая хорошенькая и смиренная из прихожанок. Короткая, но стройная и гладкая, без единой складочки, шея обвязана плотным чёрным шарфом.        Ты знаешь зачем.        Чтобы никто не увидел тонкую полоску блестяще-рыжих волос, спускающуюся от затылка по чистой белой коже. Ты знаешь, что она продолжается по спине вниз, до самого крестца. Ты видел её без этого скромного тёмного платья, и, боже, как она была хороша!        А сейчас ты думаешь: почему не испугала тебя эта полоска звериных волос? Почему не удивила абсолютная гладкость соблазнительного выпуклого лобка? Тогда, в дни ваших тайных свиданий, всё это лишь сильнее разжигало в тебе жар, как будто и не знал ты, о чём говорят эти странные знаки.        И эта безобразная тёмная родинка под острой левой грудью — там, где ритмично вздрагивает тонкая кожа…        Значит, туда её поцеловал Дьявол?        — Почему ты не выбрал меня? Я была бы хорошей женой…        От чего умереть — от чёрных рук, которые выжмут из тебя дыхание поздней ночью, в запертой комнате, за закрытой на ключ дверью? Никто не сможет понять, как убийца проник в твой дом. Ты-то сразу догадаешься, но сказать, увы, никому уже никогда не сможешь.        Или от хитрого, медленно разъедающего внутренности яда, невесть как попавшего в твоё вино?        — Выбирай, — выдыхает маленький чувственный рот, пухлые губы так красны, как будто уже вымазаны твоей кровью.        Кровью ли? Может ли быть, чтобы это действительно было…        Вино. Ты уже знаешь, как будешь пить его: глядя в эти завораживающе зелёные глаза — когда-то такие лучистые, с плещущимся в них радостным смехом…        Да он и сейчас там — только теперь в нём не солнечный свет, а пронзительная, жгучая кислота.        Ты пьёшь, глядишь в её миленькое невинное личико в ореоле горящих на солнце рыжих локонов… а она смеётся и мурлычет себе под нос что-то мирное, невнятное, словно потягивающаяся в тёплых лучах кошечка. Да только ты всё равно видишь, как дрожат уголки маленьких, алых, как вишни, губ, как раздуваются тонкие резные ноздри.        Кислота разъедает твоё горло.        Кислота разъедает её сердце и зелёные глаза.        Зрение умирающего обостряется до предела. Это последнее в твоей жизни озарение, последний момент, когда ты можешь ещё успеть что-то понять.        Месть — это кислота, и чем её больше, тем сильнее она терзает тебя изнутри, мучительно убивая ещё живые ткани — и не важно, бренная ли это плоть или тонкая материя души.        Кислота струится из её глаз по бледным, утратившим прелестный румянец щекам, и кажется, что следы, которые она оставит на этом бесовски милом лице, никогда не изгладятся, так и останутся навсегда, словно неглубокие русла ядовитых рек в белой, источенной червями мёртвой земле.        Мстить — больно.        И это утешает.