На одном дыхании / Un solo respiro

Уже несколько дней прошло с похорон, и, кажется, Мукуро должен был понемногу оправляться, привыкать к увеличившейся тяжести его извечного груза, но что-то мешало ему и боль, словно глумясь, с каждым часом все больше подталкивала его в лапы параноидального отчаянья, попав к которому, вырваться казалось уже наивной и смешной мечтой. Он не хотел делать хоть что-нибудь, отказывался от еды, предлагаемой ему ГДК уже с не столь ярким безразличием, не хотел подниматься с места, но все же делал это, и то, лишь только в рамках естественной нужды или же когда совершенно спонтанный порыв охватывал его, выгоняя на задний двор. Но самым необычным в иллюзионисте, пожалуй, для тех, кто знает его, стало то, что взгляд его приобрел сквозистость, а речь тихую, неразборчивую интонацию и непродолжительность. Казалось, он постепенно падает в глубины собственной бездны, по непонятным причинам разверзнувшейся внутри его сознания. И никто не мог это остановить. Правда, изредка Мукуро все же являл миру чудо и спрашивал у Кёи, как тот поживает, но происходило это с такого рода улыбкой, словно ее изнутри выдавливали асфальтным катком на побледневших от недоедания и безделья губах. Нельзя было сказать, что все это время Кёя просто наблюдал за тем, как его непревзойденный соперник превращается в никчёмную тряпку и абсолютно бесполезное травоядное. Не смотря на то, что разговоры их сводились теперь к паре предложений в день, причем, не по вине облака, Хибари делал все самое необходимое, чтобы погруженный в прострацию дух Мукуро хотя бы просто не покинул тела, стремясь за сладостно-губящим абсурдом. От чего появилась эта “болезнь", как ее окрестил Реборн при разговоре с ГДК, состоявшимся через пару дней после проводов, по поводу последующих действий и заметаний следов сбежавшего, было определенно ясно, но вот по какой причине она стала развиваться в геометрической прогрессии, не мог сказать даже сам аркобалено. - У обычных людей это называется "депрессией", - голос Дино в телефонной трубке, как и всегда, передавал его добродушную улыбку в каждом слове. - Хм. Так это депрессия? - Похоже, ты действительно беспокоишься за него.. Это ведь здорово, Кёя-кун, - и вновь эта улыбка сквозь один лишь голос, но Хибари даже не замечал сейчас того, что обычно его раздражало в блондине - были проблемы поважнее, к примеру, загибающийся не пойми от чего дрянной иллюзионист чуть ли не на руках главы дисциплинарного комитета, и уже не первый день. Далеко не первый. - Как это лечится? - словно почувствовав легкое напряжение, скопившееся в мышцах ГДК, отразившееся даже на переносице незаметными морщинками, в трубку раздался дружеский смех. *** Теперь же Кёя прибывал в полном замешательстве. Все, что сказал ему этот конь, просто не представлялось возможным. "Ну, обычно такое лечится вниманием, заботой и.. любовью", и как же это понимать? Неужто сам Хибари Кёя будет носиться за каким-то зачуханным иллюзионистом, как нянька за кисейной барышней, которая соизволила приболеть унынием? Нет уж, увольте. От одной мысли об этом Кёя презрительно хмыкнул, но как только его взгляд упал в сторону именно того, лежащего на футоне у стены тела источника проблем, не подающего признаков жизни, если хорошенько не приглядеться, то одна мысль посетила его голову: Рокудо до сих пор влачил свое существование только благодаря, пусть может и косвенной, но опеке Кёи. Было принято решение, твердое, неоспоримое, привести в порядок эту беду с подобием ананасового кустика на затылке. Каждый день, стабильно по три раза, Кёя заставлял Мукуро питаться, и если тот отказывался, то кормить его приходилось насильственно. Обычно такие трапезы проходили в полной тишине, или же Рокудо отвлекался, со слабой улыбкой на несколько секунд фокусируя взгляд на своем “кормильце”, словно собираясь что-то сказать. В такие моменты Кёя ждал дальнейшего, но не больше двух секунд, дальше попросту запихивая еду в неправильно тихого иллюзиониста. Несколько раз в неделю Хибари вытаскивал апатичное тело на улицу в принудительном порядке, чтобы тот хоть изредка дышал свежим воздухом. А по вечерам облако и туман, в абсолютной тишине, сидели на веранде, смотря на горящий коралловым закатом горизонт. Теперь каждый из них молчал о своем. Понять, о чем думает сам Хибари Кёя теперь казалось плевым делом, а вот мысли Рокудо оставались загадкой, и Кёя не раз предполагал, что он, возможно, перестал думать вовсе, и о том говорили его отсутствующий напрочь взгляд, полусогнутая спина, полностью расслабленные мышцы и немного склоняющаяся вниз голова. И в суете подобия заботы за полубезжизненным, словно коматозным, Мукуро, Кёе пришлось временно покинуть свой пост, передав полномочия своему заместителю и отправив Хиберда в качестве экстра-наблюдения. Так прошло чуть больше месяца. Соседи, проходящие мимо дома Кёи, в основном, женщины средних, или старше, лет, теперь уже привычно заглядывали в окна, словно мимоходом, зная, что их все равно не заметят, а если и заметят, то на этот случай у владельца дома есть и более важные заботы в форме страдающего сожителя. - Вот, видишь, дорогуша, опять он пичкает рисом того парня! - А взгляд у мальчика отсталый.. может, у него с развитием проблемы? - две дамы, уже в летах, имея привычку заглядывать в чужой быт еще с ранних лет, ничуть не стеснялись распускать сплетни и порой, грязноватые слухи на всю округу. Весь район поделился уже на три типа: Те, кто считают Кёю заботливым парнем, которому не повезло с “болеющим-аутизмом-или-чем-то-таким” братом/другом, те, кому нет дела до этого вовсе, и, напоследок, те, кто считает этих двоих любовниками, тщательно скрывающими свои действительные отношения. Хибари уже давно знал о всех этих слухах, но ему было абсолютно плевать. Теперь его волновало не то, какой статус он имеет и боятся ли его ослушаться, уважают ли, а то, что никчемная синеволосая тряпка перестала на себя походить и возвращаться в норму, похоже, не очень-то собирается. *** Ставшее привычным совместное созерцание уходящего дня, на сегодня Кёя предоставил Мукуро в полной мере на самотек, отправившись спать, и когда уже время перешло далеко за полночь, чуткий сон облака прервал шум крайне неспокойных шагов. Полуприсев, опираясь на локти, Хибари не сразу, но смог разглядеть через ночную поволоку, как из угла в угол, с небольшими остановками, рассекает Мукуро, нечеткой тенью мелькая на параллельной окну стене. Шуршание, прошедшее по полу со стороны Кёи ничуть больного не отвлекло от его занятия, и скорее, даже наоборот, лишь увеличило частоту шагов. Наученный временем глава дисциплинарного комитета знал, что говорить синеволосому что-то или же спрашивать, особенно спрашивать, сейчас - точно не стоит, поэтому, поднявшись с места, он просто схватил его за руку, удержав тем самым на месте, не давая совершать бессмысленные променады. Остановился Мукуро прямо рядом с окном и лунный свет, бьющий через вертикальную поверхность, ясно подсвечивал растерянный взгляд затуманенных, словно под пленкой, глаз, одеяло, в которое он неаккуратно завернулся, видимо наспех и общий, потрепанный вид, окончательно придающий туману Вонголы вид заядлого, не спящего по ночам психа-параноика, шарахающегося от собственной тени. Взглянув на некогда язвительного итальянца, с этой стороны, Кёя ощутил, как внутри него что-то отдалось коротким стуком смешения ужаса, негодования, обиды, досады, ненависти и, что самое удивительное, испуга. Нотка страха сыграла здесь потому, что он просто и представить себе не мог, как Рокудо Мукуро, вездесущий ананас, мерзкий иллюзионист и, нередко, жеманный итальяшка может превратиться в такое жалкое зрелище, да еще и так стремительно. Замерев от увиденного, Хибари не сразу заметил, как болезненно потрескавшиеся губы чуть шевелятся в безмолвном шепоте, словно хотят произнести нечто важное, но им не позволяет отсутствие голоса. И тут до, наконец, сосредоточившегося японца донеслись слабые попытки к речи: - Я это видел.. и это не сон.. Сказав это, Мукуро постепенно приобретал прежний, потерянный и безжизненный вид, словно то, что он сказал, было неким кодом, успокаивающим припадок скупой истерики, возвратившим все к исходному нулю необъяснимого. Кёя уложил своего все больше настораживающего сожителя спать, буквально сразу же после этого заслышав его сопение, но теперь сам ГДК не мог заснуть. Он думал лишь о том, когда, как и кончится ли это вообще. Краем привыкших к кромешности темноты глаз Хибари взглянул на свою обузу, каковой он считал иллюзиониста последних полтора месяца к ряду, только вот теперь в его отношении к нему было что-то другое, тягучее, смешанное с намеком на ответственность и волнение. Последняя мысль, которая промелькнула в голове у главы дисциплинарного комитета перед тем, как он погрузился в сон, была “Нарушенный распорядок дня”.