На одном дыхании / Un solo respiro

Комнату наполнял запах, рефлекторно рождающий где-то в животе тревожное чувство у большинства людей, запах, который попадает в нос лишь в одном специфичном месте со светлыми или исключительно белыми стенами – больничный запах. Мысленно отсчитав уже пятый последовательный писк аппарата, показывающего ритм биения сердца, Кёя сделал новую попытку открыть глаза. На этот раз можно сказать, что ему повезло. Глаза открылись. Лишь немного, и изображение сильно расплывалось и покачивалось, но и это было лучше, чем ничего. Легкий ветерок через приоткрытое окно плавно покачивал занавески, приподнимая их; все ровно, как и тогда, когда Мукуро, вызволенный из заточения, отлеживался на диване в кабинете главы дисциплинарного комитета школы Намимори. Неосознанно проведя эту параллель, вспомнив, Кёя чуть поморщился, по крайней мере, он так предположил, явственно ощутив нечто такое в сокращении мышц своего лица. О попытке подняться не было и речи – японец был подключен не только к нескольким аппаратам, но и к капельнице, ввинченной в пол, а тут уж явно некуда было деваться. Повернув голову на подушке, он посмотрел на что-то, смутно напоминающее его собственную руку, но в этот момент, помимо шуршания наволочки раздалось и другое, не относящееся к ней. - Оя.. Мне кажется, или это действительно слишком прозаично? – мягкий, будто обволакивающий голос послышался у самой двери в палату, неспешно приближаясь и становясь отчетливее. – Кёя-кун, ты ведь меня слышишь? Мукуро, в привычном своем виде, без малейшего намека на болезнь или хандру, прошел между коек, склонившись в сторону Хибари, словно заискивая сосредоточения всего его внимания на себя. Волосы глубокого синего оттенка, собранные в тонкий низкий хвост, плавно соскользнули по плечу парня, как только он поддался всем корпусом вперед, стремительно сократив расстояние между своим и таким обезвожено-не соображающим лицом Хибари еще на порядок. Серые, словно покрытые поволокой, глаза смотрели неясно, не знали, чего ждать, но и ответов не просили, а попросту старались визуально ухватиться за что-то, чтобы помочь своему владельцу поскорее вникнуть в реальность и понять смысл происходящего, если это все не припадок бреда, сон или глупая иллюзия. Туман Вонголы со снисходительной улыбкой, преисполненной какой-то непонятной, но свойственной ему, комичности, рассматривал лицо скованного обстоятельствами, будто это был вовсе не известный своей жесткостью нравов и удара Хибари Кёя, а маленький, глупый котенок с перебитой, по своей же вине, лапкой. Японец не до конца пришел в себя – глаза не одинаково четко фокусировались на предметах, стоящих на разных расстояниях – но это не мешало ему мимолетно поморщиться от дотошного выражения лица иллюзиониста, жалеющего его, если, вовсе, не хуже того. - Ты.. – только и смог выдавить из себя, почти не чувствующий своего тела, Хибари. Однако, синеволосый лишь прикрыл глаза, с усмешкой склонив голову слегка вперед. - Кёя-кун, не трать остатки сил, - привычно бледное лицо, обрамленное парой синеватых прядей с обеих сторон, сменило свое выражение с сострадательно-насмешливого на страдальчески-болезненное, а голос, мешая выдержать привычную манеру, предательски норовил сорваться в любой момент слов, - До чего ты докатился. Объясни мне только это: Зачем? Теперь морщинка на переносице Кёи отображала напряжение другого рода. Он насторожился, стараясь вникать в слова Мукуро, и их смысл повергал его в состояние схожее с шоком. - Для чего ты решил вернуть её? Ты ведь слышишь.. Зачем тебе Хроме Докуро? Неужели, твои взгляды сменились, и ты готов цепляться за прошлое, за мертвых? *** «То самое “неизбежное”, что это? Неизбежность того момента, поцелуя? Неизбежность существующих, честно признаться, страннейших степени и качества чувств? Неизбежность.. Быть может, под “неизбежным” подразумевалась чья-то смерть, и он успокаивал этим сам себя?» Мукуро еще мерно посапывал – похоже, напиток, переданный Реборном, действительно был слишком опьянителен для его пошатанных нервов – а Кёя уже бодрствовал, обыгрывая в голове те самые, без конца повторяющиеся, вопросы, лишь меняющие свой порядок. Смешанный запах мятных листьев и странных ягод начинал неприятно оседать в легких после сна, поэтому окно было предусмотрительно приоткрыто первым делом; через него свободно входил свежий утренний ветерок, заменяя застоявшийся с ночи воздух. Под действием легкого, не сошедшего до конца, дурмана каждая мысль в темноволосой голове, проходя, оставляла след, а эти следы скрещивались и создавали что-то новое. Так сформировалась идея, или точнее, план. План по возмещению, несомненно, важного, но с недавней поры, утраченного звена в жизни Рокудо Мукуро. Хибари чувствовал, что что-то не так, но, приведя себя в порядок, и, глянув на еще спящего иллюзиониста, априори непричастного к этим странным предчувствиям, – а это настораживало больше - без задней мысли, словно марионетка, ведомая нитями кукловода, вышел из дома, и, как ни в чем не бывало, направился к кладбищу. Ноги сами несли его к только вчера устроенной могиле погибшей связной Мукуро. Откуда взялось желание прийти сюда, он не знал, но мог списать это на.. сочувствие горю лучшего врага? Пожалуй, что так. Но что породило рвение раскопать еще не улегшуюся как надо землю и вскрыть гроб? Кёя все меньше понимал, что делает, но ярче осознавал, что дело кончится плохо, и он не может остановиться, но между тем, он даже хотел продолжать, будто от этого зависела его жизнь. Сложно сказать, когда именно запачканное в грязи, все взмокшее от пота, обессилевшее, практически полностью лишенное жизненных сил, истощенное во всех смыслах тело Хибари было обнаружено на разоренной могиле его собственной канарейкой, ощутившей опасность всем спектром чувств и сообщившей остальной Вонголе о случившемся. Немногочисленные очевидцы, пара набожных бабушек, пришедших помолиться за недавно похороненных, и маленькая девочка, просто убежавшая от мамы, были очень толково “убеждены”, что все увиденное им лишь показалось, когда к делу подключился Рокудо. Он же, будучи в состоянии лихорадочном от подхваченной простуды на нервной почве, усилившейся от случившегося, и более бледный, чем обычно, без проблем выудил из них все нужные подробности, перед “сеансом убеждения”. Оказалось, что Хибари Кёя не только устроил «погром и бесчинство», как утверждали старые женщины, но еще и «приковался к усопшей». Девочка же испугано тараторила, что было много ярких вспышек и искр, «как фиалки», а потом «вот этот дядя и та больная тетя горели». Для Рокудо услышанного было достаточно, чтобы понять, что произошло, но чего хотел добиться Кёя, а главное – зачем, было неясно. Однако, после этого, пусть и замятого в жизнях других людей, инцидента Облако Вонголы оказалось в больнице с диагностированной комой, полученной вследствие черепно-мозговой травмы. Через несколько дней его жизни уже ничто не угрожало, но и помочь вылечиться никто не мог. Шамал даже пытался что-то говорить о состоянии пациента, но из его слов было ясно лишь то, что больному лучше не мешать и ждать. Порой, ему становилось хуже, всем запрещалось входить; приборы, к которым его подключили, показывали бурную мозговую активность, а это значило, что он и мыслит, и чувствует, и видит что-то такое, что не доступно другим. Даже энергетика в его палате была иная. Зато, когда Хибари начал подавать признаки возможно скорого пробуждения, Рокудо чуть ли не поселился в больнице, и как только тот открыл глаза, сразу же наведался к нему..