Мертвец на ринге

Хэнк привык к новой жизни достаточно быстро. Возможно, сказался опыт — в юности ему пришлось несколько месяцев корчить из себя крутого парня, работа под прикрытием, все дела, — возможно, смена обстановки положительно повлияла на состояние психики. Да, до настоящего прогресса в этом плане было невозможно далеко, Хэнку все еще снились чересчур реалистичные кошмары, но хотя бы Человек-вопрос больше не терзал его на постоянной основе за границей кошмаров. Спасало и то, что апартаменты, где он разместился, сами по себе были очень даже ничего. Старый знакомый Педро все-таки не обманул, вернул с лихвой за те баксы, что Хэнк просадил у него на ставках за все годы знакомства. Оставалось только надеяться, что ему хватит мозгов не болтать направо и налево о лейтенанте полиции, который по каким-то причинам решил уйти на дно, причем на такое дно, чтобы не нашли даже свои. Квартирка была угловой, и это только сыграло на руку, ведь отсюда можно было прекрасно рассмотреть как основную дорогу, так и тихую аллею между домами, а еще при желании даже Хэнк смог бы перепрыгнуть на крышу соседнего здания, поднявшись на пару пролетов вверх по пожарной лестнице. Внутри обилие растений — предыдущий владелец, говорят, был заядлым ботаником, — едва ли не лучше всяких штор перекрывало доступ к помещению для сторонних наблюдателей и одновременно не вызывало никаких подозрений, в отличие, например, от постоянно опущенных жалюзи. Но все-таки самым главным плюсом был контингент здания. Хэнк почти не выделялся среди местных; жили здесь преимущественно бывшие баскетболисты из “Детройт Пистонс”, во всяком случае те их них, кто так и не смог добиться больших успехов в спорте, то есть много высоких мужчин среднего возраста или старше. Редкостная, мать ее, удача. На случай, если просто смешаться с толпой будет недостаточно — они с Коннором уверены, что Мама Джи еще искала его на улицах Детройта, — Хэнк решил внести некоторые коррективы во внешность, чтобы его лицо и выбор в одежде максимально отличались от того, что можно было встретить на фотографиях за последние пару лет. Короткая стрижка, гладковыбритое лицо, однотонные футболки, фальшивый шрам на скуле — придумка Коннора, — пластыри, похожие на антиникотиновые, что всегда выглядывали из-под коротких рукавов. Вдобавок к маскировке Хэнк почти не покидал дом. В этом, впрочем, не было пока особенной нужды: прачечная находилась в подвале, а в небольшом 7-Eleven на первом этаже можно было найти все необходимые продукты и прочие будничные вещи вроде туалетной бумаги и маникюрных ножниц. С телефоном и техникой дела обстояли сложнее, но у Хэнка как раз на такой черный день была спрятана заначка с наличкой, которой хватило на то, чтобы с рук взять потрепанный, но все еще боевой ноутбук вместе с мини-принтером и купить в салоне в другой части города телефон со встроенной сим картой. Провайдер драл бешеные деньги, но Коннор сказал, что возьмет эту часть на себя и заодно настроит все так, чтобы отследить звонки было невозможно. Конечно, звонить ему было особенно некому, все-таки Коннор оказался единственным, с кем Хэнк поддерживал контакт в последние три недели, если не считать Педро, домовладелицы и андроида-кассира из мини-маркета, даже с Джеффри они так и не повстречались на случай, если за ним тоже велась слежка. Да они и с Коннором-то не созванивались, общались в основном текстовыми сообщениями через защищенный канал в одном из приложений. Коннору, впрочем, было недостаточно простой переписки. Два раза в неделю он приходил проведать Хэнка лично. По его словам, делалось это исключительно для того, чтобы обсудить детали дела, которые не стоило разглашать даже в зашифрованном чате. Хэнк подозревал, что после всего, что Коннор видел, у него могла быть и другая цель, но ничего не говорил, искренне радуясь этим встречам. Сегодня Коннор обещал прийти снова, и Хэнк с нетерпением ждал его. Хэнк надеялся, что Коннор принесет ему хоть какую-то информацию. За три недели с момента инцидента они не нашли практически ничего. Джеффри вместе с Коннором мягко потрясли информаторов, но те боялись сказать что-то конкретное, разве что повторяли, как один, что “Мама Джи активно ищет какого-то человека”. Как будто они уже не знали об этом. Пусть Хэнк почти ничего не увидел пока находился в цепких коготках Мамы, он все еще располагал куда большим объемом информации, чем любой другой не купленный служитель закона во всем городе. К стене над столом была прибита небольшая доска — разумеется, увидеть ее с улицы было невозможно, — на которой Хэнк по-старинке расположил все известные вещи о Маме Джи, ее ближайших подчиненных и о той самой пятерке, истинные роли которых до сих пор не удалось определить. Пробелов и вопросов было слишком много. Картель функционировал по принципу “медовых сот” — у них не существовало больших складов и лабораторий, но были десятки, сотни, тысячи маленьких ячеек. Ячейки в свою очередь существовали практически независимо друг от друга; если вскрыть одну из них, то от этого пострадали бы лишь несколько соседних, но особенного урона системе в целом это бы не нанесло. Кроме того, было практически невозможно вычислить схему поставок и перевозок, которая менялась быстрее, чем им удавалось взламывать код. Сказать, что отсутствие даже самых маленьких побед раздражало, значит не сказать ничего. Хэнк решил зайти с другой стороны, пойти не от общего к частному, а наоборот. Он взялся выискивать информацию о тех пяти ублюдках, что готовы были по первому мановению руки Мамы Джи превратить его тело в изуродованный кусок мяса. Голос из ночных кошмаров твердил, что причина заключалась больше в желании отомстить, чем в желании раскрыть дело и призвать картель и Маму к ответственности за другие преступления, но Хэнк старался его не слушать. Не без помощи Коннора он еще в первый день сделал фоторобот Фетишиста, вот только на проверку баз уходило куда больше времени, чем ему бы хотелось, и у них до сих пор не было полного списка подозреваемых, которые подходили под описание. Если бы они не решили действовать тихо, то с этой зацепкой им удалось бы разобраться еще в первые дни работы, но Коннор отказался “совершать необдуманные действия”. Возможно, он все еще чувствовал себя виноватым за то, что позволил Хэнку в первое же утро после травмы возвращаться на место преступления. Возможно, ему просто хотелось держать уровень стресса Хэнка на приемлемом для его ситуации уровне — после возвращения со склада Хэнка несколько дней мучили тошнотворно реалистичные кошмары и самые настоящие галлюцинации, и ни он сам, ни Коннор не были готовы проходить через это снова. Когда в дверь трижды позвонили и дважды постучали — придуманная ими рутина, — Хэнк только вышел из душа. Чертыхаясь, он только и успел, что натянуть трусы на влажное от воды тело, и накинуть сверху цветастый халат. — Прости, что я в таком виде, — сказал он Коннору вместо приветствия, — ты застал меня врасплох. — Ничего страшного, — Коннор обезоруживающе улыбнулся в ответ. — У меня есть для тебя хорошие новости... И немного паэльи. Паэлья почти наверняка была чудовищно вкусная и еще горячая, но Хэнк забыл о еде, когда Коннор передал ему планшет и разблокировал экран. Имен было пять. — Это то, о чем я думаю? — выдохнул Хэнк, вцепившись пальцами в халат. Коннор кивнул. — Один из них вполне может быть нашим подозреваемым. Посмотришь? — он спросил осторожно, будто еще не до конца был уверен, что ему стоило показывать этот список. — Я постарался максимально сократить список подозреваемых. Их осталось пять. Хэнк спешно схватился за планшет, будто боялся, что Коннор передумает. Может быть, именно сейчас он сможет наконец-то по-настоящему взглянуть в лицо одному из своих мучителей, узнать о нем больше, чем тот когда-то знал о самом Хэнке. Трэвис Джонс, сорок лет, осужден за ограбление, на свободе с августа тридцать пятого. — Глаза посажены слишком глубоко, не он, — пробубнил Хэнк, торопливо перелистывая страницу. Алекс Хьюз, тридцать семь лет, осужден за хранение наркотиков, на свободе с октября прошлого года. — Не он. Слишком темные волосы, — Хэнк пролистнул дальше. Джереми Кук, двадцать девять лет, оправдан судом присяжных, проходил за рэкетирство. — Нет оспин, — еще тише отозвался он, теряя веру быстрее, чем ему хотелось бы. Хэнк уже ни в чем не был уверен. Вплоть до этого момента он искренне считал, что смог запечатлеть в памяти лицо Фетишиста, но что, если на самом деле не смог? Что, если память подвела его? Что, если?.. Ладонь без скина осторожно коснулась его руки. Мягкая прохлада пластика была приятной и по-своему желанной. Коннор был так близко, как не был за все три недели. — Даже если ни один из этой пятерки не подойдет, я просто проверю снова тех, кого исключил при сужении поиска. Возможно, в мои вычисления закралась ошибка. Коннор улыбался. Эта улыбка согревала сердце Хэнка и позволила ему забыться на короткое мгновение. На короткое, потому что он не мог не принять во внимание того, что Коннор держал пальцы у него на пульсе. Тем не менее, этого оказалось достаточно, чтобы перелистнуть страницу еще раз и открыть новое досье. Адам Барнетт, тридцать три года, осужден за насильственные действия сексуального характера, на свободе с марта тридцать шестого. Яркие голубые глаза, оспины, даже шрам на подбородке — все совпадало, но Хэнк все равно пробежал глазами по тексту. “...сексуальные девиации, среди которых...” Сердце ухнуло куда-то вниз. “...фиксация на длинных волосах жертвы”. Фетишист. Его пальцы зарываются ему в волосы, хватают за них, тянут в разные стороны. “Ты такой красивый”, — шепчет он безостановочно. Хэнку хочется перестать существовать, но каждый новый толчок, каждый звук, каждый полустон напоминают о неприглядной реальности, о том, что ему никогда не сбежать, ни в сон, ни в пустоту, ни в другой мир. — Это он, — хрипло отозвался Хэнк. Дышать было тяжело, в груди неприятно ныло. — Ты в порядке? — Коннор обхватил его запястье чуть сильнее, будто привлекая внимание. Его карие глаза казались еще более красивыми, чем обычно, и какими-то другими. Более яркими, может быть? Впрочем, значения это не имело — они не были ярко-голубыми, а это самое главное. — Нет, — после короткой паузы ответил Хэнк. — Можно я тебя обниму? Вопрос сорвался с губ сам собой, опасный вопрос, который мог нарушить границу, которую Хэнк установил сам для себя еще до инцидента. Коннор кивнул. — Разумеется. Наверное, со стороны это выглядело странно, но Хэнку было плевать. Он прижимал к себе Коннора в объятиях, которые уже сейчас не особенно напоминали дружеские, вслушиваясь в чужое фальшивое дыхание. Коннор даже сейчас был невозможно чутким и тактичным; там, где его кожа так или иначе соприкасалась с телом Хэнка, он убрал скин, видимо, памятуя о том, какую реакцию “чистое” прикосновение вызвало в прошлый раз. Это он еще не видел, что случилось, когда на Хэнка случайно упал пьяный в стельку завсегдатай 7-Eleven и схватил за запястье. Коннор много чего не видел и не знал, и одновременно знал и видел слишком многое. Объятия затянулись. Хэнк понимал, что стоило уже давно отпустить Коннора, но не мог его отпустить. Он хотел этого, хотел контакта, прикосновений, чтобы стереть все то, что произошло. Стереть Фетишиста, Человека-вопроса, Джеки, Маму Джи, Наполеона, Тони... — Прости, — выдохнул Хэнк куда-то Коннору в плечо. — Я... кажется, я не могу тебя отпустить. Еще... дай мне еще минуту, хорошо? — Ничего страшного, — ответил Коннор, и вдруг неожиданно для Хэнка крепче прижал его к себе. — Я готов сделать все, что ты захочешь. Тебе нужно только попросить. От Коннора абсолютно ничем не пахло.