Горечавка в спичечном коробке

Ханахаки бьё/hanahaki byou (花吐き病) — редкая человеческая болезнь, при которой больной откашливает цветы из-за неразделенной любви. Вылечить заболевшего можно одним способом — любимый человек больного должен ответить ему взаимностью, иначе больной умрет от удушья или остановки сердца. /// Этого не может быть. Альбус буквально чувствует, как душа уходит сквозь пальцы. Он Фомой Неверующим не осознаёт, что Ариана, та самая, которой он обещал быть покровителем и заступником, мешком лежит на земле. Она была такой хрупкой, такой нежной, а сейчас… такой мертвой. Это все его вина. Не справился, не уберёг. Если бы он остановил всё раньше, если бы не Геллерт… «Да кого ты обманываешь, Ал» — злится Альбус. Геллерт… Как он перестал контролировать себя? Поддался той злости, той мании величия. Неужели все клятвы, которые они давали в том рухлом амбаре, были липовыми? Все те чувства, любовь, которая была между ними — неужели Альбус все это время просто обманывался? Боже, да ведь Геллерт и не любил его на самом деле. — Ну что, ты доволен? — с безумной ухмылкой надрывисто вопрошает Аберфорд. Его кровоточащие костяшки ясно демонстрируют, как он справляется с болью. А как ему, Альбусу, прикажете справляться? Чтобы не ответить Абефорду как-нибудь поостроумней, он прикусывает губу и прокусывает до крови; чувствует терпкий привкус на языке и снимает с языка голубой лепесток горечавки. Горечавка, говорите? Вот такой он, вкус смерти. — Вот что ты сделал со мной, Гел, — поражено шепчет Альбус, трансфигурируя из одного из писем Геллерта весьма некорректного содержания ((там рассказывалось о том, с каким бы удовольствием поимел бы Геллерт Альбуса во всех позах и ни единого слова о «общем благе»)) спичечный коробок и осторожно складывая туда первый лепесток. Вскоре их набирается целая коллекция. /// — Профессор, вы заболели? — с искренним беспокойством спрашивает ученик. В замке холодно и зябко: простудиться тут легче, чем получить пятёрку по истории магии у профессора Бинса — да вот только недуг Альбуса — отнюдь не простуда. — Кажется, заразу какую-то подхватил. В замке, знаете ли, становится прохладней. Я сейчас подойду, Рузвельт — ты за главного. Альбус быстрым шагом покидает кабинет, надеясь, что ученики не превратят его в пыль, прежде чем он вернётся. Только прикрыв дверь, мужчина заливается в ужасном приступе кашля, отхаркивая сразу несколько лепестков. Для них уже есть место — теперь Альбус все время носит с собой маленький спичечный коробок, где хранятся его цветы. — Минерва, я не знаю, что делать. Это, — он показывает коллеге спичечный коробок. — выходит из-под контроля. Приступы случаются всё чаще и чаще, даже на уроках. Минерва молчит долго, после чего задумчиво произносит: — Молва о Геллерте Гриндевальде снежным комом нарастает и нарастает. Уж не он ли — объект твоих мечтаний? — А это, Минерва, уже не ваше дело, — отрывисто отвечает профессор, резко разворачиваясь на каблуках и явно собираясь уходить. — Хорошо, Альбус. Но послушайте — да, у вас есть знания — почти непобедимая сила. Вы можете замедлить течение болезни на месяцы, даже на годы, однако остановить ее вы не в силах. Альбус, — голос Минервы смягчается, — ты понимаешь, на что обрекаешь себя? Если они доберутся до него, убьют, не убьют — это неважно, ты так и будешь гнить и разлагаться в соку собственных цветов. Горечавка, не так ли? Горечь — вот на что ты себя обрекаешь. — А что мне делать? Ей-богу, не присоединяться же к нему. — Напротив! Ты, и только ты должен сразиться с ним. Вы с ним ни разу не говорили со смерти твоей сестры, не так ли? — Минерва, откуда ты…? — Иногда, Альбус, ты проще раскрытой книги. Тебе надо поговорить с ним — только это имеет значимость. Да, вероятно, только увидев его, ты сразу начнёшь умирать. Но какой дурак придумал слово «обреченность»? Выбор, конечно, только за тобой. — Я… я не знаю. — Альбус прикрывает лицо руками. Кажется, он хочет сказать что-то ещё, но очередной приступ кашля заставляет замолчать. /// Сова стучит в окошко, точно так же, как и в давний летний день, который сейчас только снится Альбусу в самых лучших снах. Письмо с печатью министерства падает прямо Альбусу на дубовый стол. Тот удивляется — он не ждал ни от кого посланий. «Уважаемый Альбус Дамблдор! С прискорбием сообщаем вам, что вы сняты с должности преподавателя трансфигурации по причине халатности по отношению к ученикам. Просим покинуть вас школу волшебства и магии «Хогвартс» до следующего понедельника. С уважением, Министр магии.» Альбус злится неописуемо. Понимает, что это все глупые предлоги и дело тут совсем не в халатности. Деяния Геллерта всё сильней отражаются в том числе и на Великобритании, и министерство не в силах остановить эту огромную машину. Зато они знают, кто может, и прессуют его со всех сторон. Пока их угрозы были на словах, когда они не представляли реальной опасности, Альбусу было плевать. Однако сейчас они ясно дали понять, что им не до шуток. У Альбуса фактически нет выбора. Умереть от рук врага, который когда-то был ближе всех на свете, или умереть от болезни, которой заболел из-за этого же врага, который так и остался ближе всех на свете? Альбус держит в руках кулон кровной клятвы и понимает, что его выбор очевиден. /// Спустя много лет Рита Скитер будет описывать эту битву следующим образом: «Гриндевальд просто-напросто вытащил из кончика своей волшебной палочки белый носовой платок и мирно удалился». Даже до Геллерта в тесной камере Нурменганата дойдут эти вести, и он в ответ на них будет лишь закатывать глаза — эта стерва всегда умела докопаться до правды. Но, как и все журналисты, она любила все коверкать и выставлять на показ в худшем свете. Знала ли эта дура, какой выбор стоял перед Геллертом? Альбус решил, что Геллерт просто играл его чувствами — наивный придурок, неужели он не может отличить любовь от фальшивки? Видимо нет, потому что Геллерт любил. Да и любит, даже не смотря на то, что говорят, что у злодеев нет души. Возможно, Геллерт не такой уж и злодей? Но об этом ещё будет время подумать. Много-много лет в тесной камере Нумернганата. У него есть почти целая вечность. Он каждое утро начинал с мыслями об Альбусе и засыпал с ними же. Но… почему же он не вернулся? Геллерт — человек разумный. Какова вероятность, что Альбус бы простил его за то, в чем он, фактически, не виноват? Парадокс, но чтобы простить Геллерта, Альбусу сначала надо простить себя, а это, на самом-то деле, практически невозможно. — Я лишь оберегал его от себя! — оправдывается он перед единственными слушателями — стенами. Геллерт знал, что Альбус не станет на его путь кровавой власти, а сам Геллерт не сможет сойти с него. Именно поэтому он, скрепя зубами, ушёл, а этот придурок Альбус действительно подумал, что Геллерту он безразличен. Идиот. /// Май выдался на редкость тёплым. Улицы Берлина, пусть искореженные войной и голодом, выглядели по-прежнему уютными и жилыми. Альбус с интересом заглядывал в каждое окно, мимо которого проходил и рассматривал течение жизни маглов. — Onkel, gib mir eine Münze, — щебечет мальчуган-оборванец, но Альбус лишь взъерошивает его волосы и идёт дальше. — Onkel, Onkel, lass mich Essen, ich werde alles tun. Suchen Sie etwas? Ich bin der beste Führer in ganz Berlin, — продолжает щебетать мальчишка, и Альбус нервно отбрасывает его от себя заклятием. Черт, а он не так уж и свят, каким его все считают. Ну ничего, сегодня, сегодня всё решиться. Сегодня он умрёт победит Геллерта, чего бы это ему не стоило. И дело даже не в межнациональной безопасности, дело в личной мести. Альбус должен отомстить за боль. К месту встречи он приходит первый; оно и ясно, до назначенного времени ещё целые часы. Альбус садится, опираясь на ствол яблони и затягивается сигаретой. Этими магловскими изобретениями он начал пользоваться относительно недавно — заметил, что они прижигают цветы в горле, хоть и оставляют после себя жжение. Он курит и кашляет; отхаркивает горечавку, складывает в уже переполненный спичечный коробок и опять курит. Так Альбус сжигает свои часы. Геллерт появляется в лучах закатного солнца. Альбус, даже увидев непонятное очертание издалека, чувствует ужасное жжение в груди. Отсчёт пошёл. У него осталось от силы минут 10. Геллерт размеренным шагом подходит всё ближе и ближе, вскоре Альбус может различить, как развиваются полы его мантии. Так хочется побежать навстречу и кинуться в объятия, но Альбус знает — нельзя. Поэтому все, что он делает — это встаёт на ноги и нацеливает палочку. 9 — Стой, — почти шепчет Геллерт, но его слышно за много метров, — Опусти палочку. Я знаю, ты грезишь убить меня, но ты не знаешь несколько… моментов. Альбус был готов к этому. И он не верил. — Тут нечего выяснять. Ты бросил меня одного. Ты виноват в смерти Арианы. Ты устроил геноцид маглов. Ты развязал мировую войну. И ты заслуживаешь смерти. Геллерт подходит вплотную, опаляя разгоряченным дыханием Альбуса. — Не хочешь выслушать меня? Тогда… — О, конечно, ведь мозги пудрить ты умеешь прекрасно, это и так известно, — перебивает его Альбус. — ТОГДА СРАЖАЙСЯ СО МНОЙ! НАПАДАЙ, ТРУС! — надрывисто кричит Геллерт, — Ну же. Я готов умереть. 8 Альбус поднимает палочку, но рука его ощутимо подрагивает; он заходится в приступе удушающего кашля и падает на четвереньки. Геллерт на мгновение снимает маску безразличия, которая уже стала частью его имиджа и бросает на Альбуса обеспокоенный взгляд. — Какую гадость подхватил? — наигранно презрительно спрашивает он. — Не думал, что ты столь самокритичен, — язвит Альбус и бросает Геллерту спичечный коробок. — Ты знаешь, что обречён? Скоро здесь появятся лучшие мракоборцы, а трансгрессия запрещена. Блеф. Они оба знают это. 7 Геллерт поднимает коробок с уже остывшей земли; солнце уже село и поднялся северный ветер. Он трансфигурирует его обратно в письмо, перечитывает, с каждым прочитанным словом его взгляд все более теплеет. Под конец он уже не скрывает подступающую улыбку, подозрительно часто моргает и присаживается рядом с Альбусом. — Классное письмо, — как бы невзначай роняет Геллерт, — Возможно, напишу подобное. Со смертного одра. Он ложится на землю и закусывает колосок пшеницы, показывая небрежность ко всему происходящему. Альбус задыхается не только от цветов в лёгких, но из-за переполняющих чувств. 6 — А что будет, если я сдамся? — Ты же знаешь, я не дам им убить тебя. Мы не варвары. — качает головой Альбус. Они молчат, смотря на затухающее зарево; иногда в тишине крикнет птица, иль Альбус зайдётся в приступе кашля вновь. 5 Геллерт забирает у Альбуса лепесток горечавки; он видит, что ему становится хуже с каждой секундой, но не знает, как помочь. — Это ведь ханахаки? По-настоящему редкая болезнь. Я даже толком ничего не знаю о ней. Расскажи мне, пожалуйста. — молит Геллерт, взяв за руку Альбуса. Тот вздрагивает, но руку не отдергивает. — Да… ханахаки появляется от невзаимной любви. Человек, заболевший ею, спичкой сгорает. Спичкой, понимаешь? — он указывает на спичечный коробок, — Особенно болезнь прогрессирует, когда ты видишь его… Ты не можешь бороться с любовью, но и не можешь заставить человека полюбить. Некоторые занимаются самовнушением, мол, да любит он тебя, конечно любит, но самовнушение — это самообман в чистом виде, а я похож на человека, которого легко обмануть? 4 — Ты похож на человека, который легко вдалбливает себе в голову тупые вещи, и который не хочет слушать. Я… я люблю тебя. Люблю тебя, слышишь? И всегда любил. Не было ни дня, когда бы я не думал о тебе, не засыпал с твоим образом в моей голове. Мой каждый новый партнёр уходит, потому что стону я твоё имя неосознанно, понимаешь? Я пропал. Альбус хрипит; он больше вдохнуть не может. Лишь смотрит в когда-то, да и сейчас, родные глаза и еле слышно отвечает. — Не верю. Почему ты тогда убил её? После этого он больше не говорит. Не слышит. Не видит. И прерывистого опыляющего дыхания тоже больше нет. 3 Геллерт не сдается. Он знает миллиард способов, как убивать, но как воскрешать, кажется, не знает никто. Но он слышит утихающее сердцебиение Альбуса, искрящееся тепло, исходящее от его тела и души, и надеется, что что-то внутри юноши все ещё слушает его. Слова всегда были его оружием, он умел подбирать их верно, как сапёр, обевзреживающий мину ((в любви как на войне)), но сейчас внутри словно перегорел какой-то стержень. — Слушай, Альбус, я знаю ты где-то там глубоко слышишь меня. Я никогда себя не прощу за то, что натворил в тот день. Я знаю, не простишь и ты. Но знаешь… К чёрту это. Я ушёл, потому что не хотел портить тебе жизнь. Ты бы не разделил мои взгляды. Да и портить тебя я не хотел ни за что. Я — гнилой, понимаешь? Я не хотел тянуть тебя в эту же яму. 2 Геллерт поднимает бездыханное тело, и шепчет ему в ухо: ((раньше бы у Альбуса обязательно от этого пошли мурашки по всему телу)) — У меня и ханахаки не было лишь потому, что я знал, что ты любишь меня. Порой ты проще открытой книги. Я вёл себя как идиот, как продажная шлюшка, знаю. Спал со всеми. Но помню лишь запах твоей кожи. Твоей, ты слышишь? Как в ответ сердцебиение Альбуса останавливается. 1 Геллерт зарывается носом в футболку Альбуса, та моментально становится промокшей насквозь от слез из глаз, которые не знали этого явления уже много-много лет. — Я люблю тебя, Альбус. THE END У Альбуса ещё закрыты глаза, и дыхание все ещё не пробилось, но сердце на эти слова отреагировало мгновенно: удар, тишина, тишина, удар, тишина, удар, удар, тишина, удар, удар, у д, а р… И сразу же из его ещё закрытых глаз полились слезы, которые Геллерт, обретя надежду, сцеловывает с его щёк, продолжая шептать что-то нечленораздельное. И вот наконец Альбус пытается сделать вдох; кашляет, задыхается остатками цветов, запутавшихся в горле, Геллерту приходится доставать их. И сейчас перед ним лежит такое хрупкое тело уже далеко не мальчика, но такого родного… который так и не научился выбирать нормальный одеколон. А ещё ему стоило бы побриться… Альбус скоро придёт в себя, Геллерт знает это, поэтому медлить ему нельзя. Трансфигурируя один из цветов горечавки в лист пергамента, он уже знакомым небрежным почерком лаконично выводит: Альбус, я люблю тебя. Люблю, как никого. И… я сдаюсь. Положив листочек на землю, он подходит, и последний раз целует самые любимые губы. На минутку в его голове проносятся все поцелуи: в поле, в постели, на кофейном столике, посреди площади под дождем, на глазах у тетушки Бэгшот, неловкие, осмелевшие, грязные, мокрые, тянучие, с языком и стонами… Со счастливой улыбкой Геллерт трансгрессирует. Прямо в штаб-квартиру мракоборцев.