Иллюзия

      — Этого преступника нужно немедленно доставить в Вал Руайо для казни! — щёки церковника трясутся от ярости и страха.        — Вы не вправе решать этот вопрос. Конклав погиб! — рычит Кассандра и сурово сводит брови.        — То есть, главных тут нет? — Максвелл храбрится, говорит с привычной ленцой, но понимает, что сейчас его не спасут ни очаровательная улыбка, ни громкое имя отца, ни чудом уцелевшая грамота посла с печатью Оствикского Круга. Ведь ответить за творящийся хаос кому-то надо и он, Максвелл Тревельян, единственный выживший на Конклаве, подходит на эту роль как нельзя лучше. А если его вообще не довезут до столицы и растерзают по дороге?       Но Кассандра права, и странный бескровный порез на ладони Максвелла, который горит зелёным и отдаётся тупой болью где-то в кости, оказывается единственной надеждой Тедаса. Единственной силой, способной противостоять Бреши и неведомому покуда врагу.        Максвелла нарекают Вестником Андрасте, а дарованную ему силу — Её благословением. И на публике Максвелл старательно поддерживает умело созданный советниками образ — неброская, но дорогая мантия из синего бархата в цвет глаз, медленная улыбка на бледном лице, аккуратно взбитые чёрные кудри, безупречные манеры, готовность помочь всем и каждому. О метке и Бреши говорить с осторожностью, прямых ответов — избегать. Максвелла этому учить не надо — его матушка, урождённая де Копьи, постаралась на славу, надеясь, что когда-нибудь её дети войдут в высший свет Орлея. Того же желал и отец, обедневший марчанский аристократ, выпускник имперской Академии шевалье, завоевавший себе богатство и славу на поле боя в далёком Ферелдене. Но огненные бабочки, брызнувшие из-под пальцев тринадцатилетнего Максвелла, смешали все планы родителей, и после долгого семейного совета отец лично отвёз его в Круг, намекнув рыцарю-командору: «Маг или нет, этот мальчик остаётся моим сыном». Почтенного банна Тревельяна услышали, щедрые пожертвования от него текли в Круг рекой, а потому Максвеллу (впрочем, оказавшемуся не без таланта) дали лучшего наставника и отдельные покои. Изредка ему позволяли встречи с родителями, а когда он успешно прошёл Истязания — стали с завидным постоянством отправлять по срочным и неотложным делам в Оствик или Вал Шево, к родичам матери. Была ещё мутная и неприглядная история с храмовником, вдруг сосланным из солнечного Оствика в пропахший рыбой Киркволл и, должно быть, сгинувшим в разгоревшейся там бойне. Но об этом, как и об излишней страсти Вестника Андрасте к роскоши и расточительству, простому народу лучше не знать. Вестник должен быть непогрешим и беспристрастен, так ведь? Последнее Максвеллу почти удаётся — смуту он не поддерживал и до недавнего времени был более чем доволен своей жизнью даже без службы в имперской гвардии и женитьбы на младшей де Гислен.       Но теперь всё не так. На руке Максвелла горит метка, магическую природу которой станет отрицать только слепец. Враг, оставивший её, пока неведом, как бороться с ним, никто не представляет, но Максвелл знает: магию способна одолеть лишь магия. Поддерживают Вестника в этом решении не все, но всё же Инквизиция отправляется в Редклиф.       А там в жизнь Максвелла врывается Дориан — ярко, цветисто, театрально, как в вычурных романах, которые любила почитывать матушка, устроившись у камина, пока Максвелл и трёхлетняя Эвелин возились с кошкой на полу. Тайно переданное письмо с изящными завитушками букв, бронзовый загар, точёный профиль, искры интереса в тёмных глазах. Отвага на грани с безрассудством, желание перевернуть мир и мрачное обаяние парии. И магия — сильная, чистая, первозданная, способная поспорить с пространством и временем.        Максвелл смеётся над собственной глупостью, над сверкающим ирреальным сном, но не может сдержать радость, когда Лелиана подтверждает, что Дориан — не шпион и не агент венатори. Но он всё больше недоумевает — что забыл этот почти магистр на чужой войне? Для чего оставил отчий дом? Зачем бежит от уготованной ему судьбы в стране, где чародейский дар — не проклятье, а высшее благо? Максвелл безуспешно пытается разгадать этого удивительного, странного человека, и сам не замечает, что пропал.        Маска благочестивого Вестника идёт трещинами, но удерживается — Максвеллу почти нравятся эти кошки-мышки и двусмысленные намёки — эфемерные и ни к чему не обязывающие, которые легко обратить в шутку. Лучше так, чем прямой, пусть и вежливый отказ.       Штормовой берег, как всегда, встречает их проливным дождём и запахом хвои. Сэра заливисто хохочет над промокшим насквозь Блэкволлом, а тот что-то добродушно бурчит в спутанную бороду. Холодно. Максвелл зябко поводит плечами и безуспешно пытается привести в порядок прилипшие к щекам волосы, когда Дориан раздражённо оборачивается к нему:       — Признай, мой друг, что поручить командование этой операцией леди Хоук было прескверной идеей. И о чём вы только думали?       — Слышал бы ты её на военном совете. Миледи совершенно точно исчерпала весь свой словарный запас на месяц вперёд. «Вы что, с дуба рухнули? Кунари — опасные твари, которым нельзя доверять! Их нельзя переделать, можно только убить! Каллен, хоть вы послушайте, вспомните Киркволл»! Последняя фраза её и сгубила.       — Остаётся лишь надеяться, что, когда мы приведём наших новых союзников в лагерь, Хоук встретит их не магией крови, а чем-то менее опасным.       На подступах к берегу каменистая тропа, вьющаяся между поросших соснами скал, становится круче, а ветер усиливается, кидает холодные капли за воротник. Максвелл пытается успокоить нервно перебирающего ногами коня, как вдруг его окликает Дориан.        Голос его непривычно тих и хрипл, лицо бледно, на лбу — испарина, тонкие пальцы судорожно комкают расшитую золотом парчу. Максвелл сочувственно качает головой — о приступах морской болезни у непривычного к ферелденской погоде тевинтерца знает, кажется, уже вся Инквизиция — и тянется к седельной сумке за целебным отваром. Дориан улыбается благодарно и чуть насмешливо:       — Я ценю твою любовь ко мне, но беспокоиться не стоило. Не рассыплюсь.       Максвелл нервно смеётся:       — Хочешь предстать перед нашими новыми союзниками в остатках обеда? Тогда переговоры точно пройдут успешно.        Дориан вдруг резко перехватывает его руку, сплетает их пальцы. Максвелл забывает, как дышать, забывает об обогнавших их Блэкволле и Сэре, даже о Бреши забывает. А Дориан, уже совершенно отойдя от приступа, лениво тянет, глядя куда-то вдаль:       — Мой друг, не то чтобы я был высокого мнения об умственных способностях миледи Хоук, однако…       Его прерывают свист стрел и боевой клич Блэкволла. Максвелл, мысленно выругавшись, пришпоривает коня и снимает с плеча посох.       Кунари в отряде разномастных наёмников только один. Их предводитель, Железный Бык, открыто заявивший о своей связи с Бен-Хазрат. Блаженный? Вряд ли — дуракам в тайной полиции не место. Гениальный творец иллюзий? Пусть так — этот союз слишком важен для Инквизиции, а много ли узнает шпион, которого не подпускают к ставке командования? Только слухи и полуправду. Из Пар Воллена придёт такая же полуправда, но пока что Максвелла и Лелиану это устраивает.       После разгрома Убежища Максвелл окончательно берёт бразды правления Инквизицией в свои руки. От него ждут великих свершений, в него верят. Что ж, получите — распишитесь, Инквизитор готов спасти мир, но и о себе не забудет. Помощь беженцам Внутренних земель. Освобождение Эмприз-дю-Лиона и Изумрудных могил. Эвелин сочетается браком с маркизом д’Америдом — а Максвелл молчит об излишне острых ушах одного из прежних Инквизиторов. Сущая безделица, не так ли?       Официальное подтверждение союза с Пар Волленом обходится малой кровью — всего-то гибелью кучки отребья. Невелика цена для спасения сотен и тысяч жизней, да и лишние козыри в кармане Максвеллу не помешают.        За этими хлопотами он слишком поздно замечает, что пропахшая элем таверна на задворках Скайхолда Дориану куда милей изящных покоев Инквизитора, убранных шёлком и бархатом. Дориан всё чаще смеётся над скабрезными шутками варвара — открыто, искренне, по-настоящему. Не так, как с Максвеллом. Пьёт дешёвое кунарийское пойло из выщербленных стаканов, хотя брезговал «Блондинкой на солнце» из личных запасов Жозефины. Невесомо касается покрытого грубыми рубцами плеча, наклоняется ближе, повторяя за извечным врагом Тевинтера на кунлате: «хиссрад», «атааши», «кадан»…Максвелл не понимает — как можно быть настолько слепым? Ведь все знают, что любовь и привязанность этим существам неведомы — их поступки определяет лишь Кун. Значит, эта интрижка нужна Пар Воллену — чтобы добраться до Инквизитора или тевинтерской верхушки. А может — и то, и другое.        В душе Максвелла пробуждается ревность — тёмная и тяжёлая, ворочается нетерпеливо, поднимает голову, безумно скалит зубы. Он всерьёз думает о том, что старший Павус был не так уж и неправ насчёт магии крови — и пугается своих мыслей, брызжет в лицо ледяной водой, устало трёт виски. Хочется разнести к демонам весь Скайхолд — но Максвелл не так глуп, чтобы рубить сгоряча. Максвелл поступит умнее — ведь у него есть могущество, сравнимое с властью королей.       Огромный бурый мабари — подарок ферелденского канцлера — кладёт лобастую голову хозяину на колени, преданно заглядывает в глаза. Бездумно поглаживая жёсткую шерсть, Максвелл вдруг замечает, что замысловатые линии каддиса складываются в… Проклятье! Чтобы он ещё раз доверил Сэре боевой раскрас. Хотя надо отдать безобразнице должное — получилось неплохо, даже жаль стирать.       Выкупав отчаянно сопротивляющегося — даже пришлось звать на помощь Коула — пса, Максвелл успокаивается окончательно, а чуть позже, переставляя фигуры по шахматной доске в ходе их ежевечернего с Калленом ритуала, продумывает план действий.        Пешка e4. Казнить соперника открыто нельзя — плакал тогда союз с кунари, да и Дориан не обрадуется. Пешка e5. Яд? Слишком рискованно — Железный Бык, как и все опытные шпионы, вернее всего, принимает яды в малых дозах, и простой настойкой корня смерти его не извести. Что-то существенней вызовет ненужные подозрения. Пешка f4. Съедена. Клинок убийцы? Максвелл не знает никого, кто справился бы с этой задачей наверняка — второго шанса не будет. Маг на c4. Почти случайная гибель в бою? Возможность предоставится только в Арборской глуши. Ферзь h4, шах. А пока что Железный Бык отправится военным советником от Инквизиции в Вейсхаупт — после гибели лидеров Стражей в Адаманте и Тени это меньшее, что Максвелл может сделать для древнего ордена. Король f1. Почётная роль, которая не оскорбит кунари и не позволит Быку быть подле Дориана — Инквизитору ведь так нужен некромант на кишащих ожившими трупами Священных равнинах. Пешка b5. Съедена магом. А на грядущем балу в Халамширале — пара для танца. Конь на f6. Да что уж там — Максвеллу нужен сам Дориан, всегда и везде. Конь f3.        Максвелл не знает, разгадал кунари его план или нет — уродливое шрамированное лицо прячет эмоции лучше любой маски. Какая разница, ведь в наспех разбитом посреди Священных равнин лагере Максвеллу наконец удаётся сорвать первый поцелуй с губ Дориана. Горький, быстрый, пропахший степью, гарью и маслянистыми водами мёртвой реки. Невидимая маска соскальзывает и вдребезги разбивается о бурые камни. Максвелл болезненно жмурится, сжимая наконец своё сокровище в объятиях. Перебирает в горсти враз спутавшиеся пряди, зарывается в них лицом — пахнет пеплом, благовониями и гордостью. Скользит губами по шее и острым скулам, нетерпеливо тянет вниз расшитую парчу, чувствуя шершавые ладони на собственных бёдрах. Берёт больше, чем может унести. По-звериному скалится в чужую улыбку — он сделает всё, чтобы эта улыбка стала родной.        Максвелл рассчитывает, что неправильное, противоестественное влечение Дориана к полузверю исчезнет, стоит лишь услать того прочь. Максвелл ошибается — Дориан ласкает его, но во сне шепчет «Хиссрад», не пропускает ни одного прилетающего из Вейсхаупта ворона, жадно вчитывается в неестественно ровные строки, продолжает верить в искусно сотворённую специально для него иллюзию.        Чернёный амулет на шее Дориана— семейная реликвия Павусов — в неверном свете факелов Зимнего Дворца похож на уродливый драконий клык. На ещё одну ложь. Максвелл трясёт головой, отгоняя наваждение. В Халамширале всё не то, чем кажется, даже если это всего лишь игра света на стенах тайника. Максвелл, пришедший сюда спасти Селину, позволяет ей умереть и возводит на трон Гаспара  — ему нужен талантливый полководец, чтобы выиграть войну с Корифеем, и управляемый император — потом, когда всё закончится.        — Я не собираюсь терять тебя из-за какого-то Источника!        Максвелл не знает, что именно заставляет его уступить Морриган — это или чуждая человеку магия, исходящая от приветливых прозрачных вод. Но отходит прочь, пытливо всматриваясь в нервный излом бровей. О ком Дориан беспокоится больше — об Инквизиторе или Максвелле?       После победы над Корифеем Дориан уезжает на родину — достигать и доказывать. Максвелл не удерживает его — знает, что бесполезно. Он довольствуется короткими встречами, утешая себя лишь мыслью о том, что Железного Быка Дориан не видит вовсе — с нынешними отношениями Пар Воллена и Тевинтера это было бы весьма затруднительно.        — Ничего личного, бас.        Что ж, это было ожидаемо, правда, Дориан? Максвелл обрушивает на безликий серый строй силу самой Завесы, сбивая первых кунари с ног. Выигрывает время для Кассандры и Коула, которых запоздало окутывает наложенный Дорианом защитный барьер. Бросает короткий взгляд на возлюбленного, успевая заметить, как неверие на его красивом лице сменяется мрачной решимостью, а с пальцев срываются молнии. Давно бы так. Жертвоприношение — пещеру наполняет отвратительный запах жжёного рога и горелого мяса.       Бой заканчивается так же быстро, как и начался. Максвелл кривится от боли в меченой руке и, переступая через трупы поверженных кунари — одинаковых даже в своей смерти, — подходит наконец к Дориану, крепко обнимает его, утыкается лицом в шею. Тот смотрит деланно беззаботно:       — Вот и доверяй после этого кунари, аматус.       — Говорил же — эти варвары верны лишь Кун. А ты не слушал, — отвечает Максвелл, сплетая их пальцы. Правда, в пылу схватки ему показалось, что одна из серых теней неловко дёрнулась, словно закрывая Дориана от топора сородича, — но это всего лишь иллюзия, так ведь?