Ломкие люди

Слэш
R
В процессе
167
автор
Размер:
планируется Макси, написано 84 страницы, 8 частей
Описание:
Чонгук внезапным образом то ли обнаруживает черную дыру в собственной квартире, то ли проваливается в какую-то червоточину и оказывается в шестнадцатом веке, где мир не так прекрасен, как хотелось бы, а балом правят традиции. С типичным для него безрассудством он вступает в неравную битву, не осознавая, насколько на самом деле ужасающим может быть эффект бабочки.
Примечания автора:
- чонгук-центрик: https://ibb.co/0BsF74B
- саундтрек раз: https://www.youtube.com/watch?v=jM_mGMmXtNw
- саундтрек два: https://www.youtube.com/watch?v=q2WvTaqe9zU
- внимание! тут есть сюжет. кто ждет потрахушек в первой главе, вам не сюда
- все развивается медленно, не будет отношений и действий из ничего
- упоминается джексон из got7 и несколько омп, которые не являются основными персонажами, поэтому не считаю целесообразным указывать это в шапке
- упоминается мпрег, но это не про чонгука, не про юнги и без каких-либо глубоких подробностей, так что тоже не указываю в шапке
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
167 Нравится 94 Отзывы 87 В сборник Скачать

er

Настройки текста
Примечания:
*кротовая нора - такая особенность пространства-времени, которая позволяет сразу попасть из одной точки пространства в другую, физически не преодолевая расстояние между ними.
**паланкин - https://seesnowflower.files.wordpress.com/2011/07/palanquin.jpg
***час мыши - 23.00 - 1.00 по животному циклу восточной астрономии
________________________
да, я знаю, что фамилии хосока и чонгука jung и jeon, но на русском-то они пишутся одинаково ;)
За окном светло и рассветно-розово. Чонгук сидит на деревянной кровати, скрестив ноги, и хмуро пялится на собственные руки. Трогает пальцы, скользит по ладоням, запястьям, разглядывает ногти. Эти руки кажутся слишком гладкими, слишком белыми, слишком ухоженными. Кажутся такими отвратительно чужими, что аж тошно. Он сжимает пальцами колени и отводит взгляд. Постель под ним покрыта пуховым матрасом с какими-то абстрактными рисунками, а вокруг валяется несколько тонких подушек. Чонгуку неудобно лежать, неудобно сидеть, неудобно даже просто касаться. В голове полная каша, он будто плавает на глубине под огромным давлением, не в силах всплыть. Воспринимает все окружающее словно под толщей воды — расплывчато, мутно и неточно. Он неловко ерзает, в попытке устроиться покомфортнее, и шумно вздыхает. На резном столе в паре метров справа расставлен целый набор блюд — штук десять небольших тарелочек, заполненных какими-то овощами, зеленью, рыбой, креветками и рисом, — по центру возвышается кувшин с водой. К потолку комнаты стремятся струйки дыма от благовоний на множестве полочек. Чонгук тщетно пытается-пытается-пытается всплыть на поверхность и тихо бесится. Серьезно. Он с трудом сдерживается, чтобы не вскочить и не начать пинать все вокруг, устраивая хаос. Ему очень хочется перевернуть чертов стол, разбивая в осколки дурацкий фарфор, раздолбать уродливые воняющие баночки, сломать стулья и изорвать подушки. Но, к сожалению, это уже пройденный этап, который совершенно ничем не помог. Последние три дня Чонгук только и делал, что орал, пытался драться и уничтожал все, что видел, надеясь вырваться из комнаты и из дома. Естественно, безуспешно. Его скручивали слишком быстро, ловили еще на подлете к окну (пиздец позорище на самом деле, он никогда не был настолько слабым, ну, или вокруг просто не было таких сильных людей), а затем вырубали. Впрочем, стоит заметить, что никто не причинял ему боли: аккуратные, но настойчивые пальцы альф лишь закрывали его нос и с жалостливыми причитаниями вливали в горло какую-то жидкость, которая, похоже, усыпила бы и слона. В первый раз Чонгук подумал, что это яд или нечто подобное, так что буквально сразу сунул два пальца в рот да так и вырубился на полу на карачках, очухавшись уже в кровати, нежно прикрытый шелковым одеялом с зелено-золотым павлином. Подобная схема с небольшими изменениями с его стороны повторилась уже четыре раза, заставляя чувствовать себя полным идиотом. Поэтому проснувшись в постели и сегодня, он с прискорбием вынужден был решить не наступать в очередной раз на те же грабли. От этого ему, конечно же, совсем не становится лучше, а тем более спокойнее. Чонгук несколько секунд в неуверенности жует губы, еще раз осматриваясь вокруг, а затем медленно сползает с кровати. Голова у него уже не болит, в глазах не двоится, лишь горло дерет, будто он снова очнулся с дичайшего похмелья. Избавиться бы от этой каши в мыслях и было бы даже неплохо. Меховой ковер щекочет пятки, но Чонгук просто из принципа не натягивает расшитые узорами тканевые ботинки, ровненько стоящие у одного из кресел. Он тащится прямиком к столу и крупными глотками глушит воду прямо из кувшина, справедливо рассудив, что раз уж за эти дни его еще не убили, то и сейчас отравят вряд ли. Где-то за окнами слышен шум разговоров и звуки множества шагов, но в комнату никто не заходит, по-видимому, решив, что истерия Чонгука окончена. Сам же Чонгук пока не совсем в этом уверен, но все же не стремится повторять прошлые ошибки (а, возможно, та штука, которую в него вливали, просто содержала лошадиную дозу какого-нибудь успокоительного). Он прекрасно помнит речь того альфы про Империю Ван и Хунли, прекрасно помнит, как выглядела улица за пределами поместья и прекрасно помнит, как быстро чужой запах сломил его волю. Но рациональная часть разума упорно шепчет, что все это пиздеж и провокация: что такое бывает только в дорамах, что подобная херня категорически не могла с ним произойти. А потому Чонгук начинает судорожно осматривать каждый миллиметр окружающего пространства в поисках хоть чего-нибудь неподходящего атмосфере древности — проводов, розеток или забытых кем-то телефонов. Он только что не простукивает деревянные стены, в надежде найти полости, куда поместился бы электрический щиток, но безрезультатно. Дерьмо случается, и на этот раз оно случилось именно с Чонгуком. — Охуеть-блять-пиздец-нахер, — шепчет он онемевшими губами, плюхаясь на пол прямо там, где стоял, зажмуривается до боли и вцепляется пальцами в волосы. Тут же обнаруживая несоответствие — они, черт возьми, длиннющие и черные. Каша в мыслях начинает расплываться в какие-то уж совсем катастрофические размеры. Чонгук не понимает, как не заметил этого сразу, чертыхается, обзывает себя слепым придурком и снова подскакивает на ноги, бросаясь на поиски зеркала (в шестнадцатом веке вообще были зеркала, боже?). А найдя, так и застывает, не способный выдавить ни слова. Он лишь издает какой-то жалкий задушенный звук, смахивающий на мяуканье, и, прижав ладонь ко рту, пялится на человека в отражении. Омега в зеркале вроде Чонгук, а вроде и нет: ему лет семнадцать-восемнадцать (Чонгуку двадцать два, какого хрена?); его кожа светлее и чище (никаких тебе внезапных прыщей на лбу после бургеров на ночь); волосы гладкие и длинные, ниже плеч (он только недавно подстригся и покрасился в розовый, вот отстой); скулы кажутся немного острее, нос — чуть крупнее, а глаза — блестящими и такими наивными, что было бы даже смешно, если б не было так грустно. Чонгук подходит вплотную к зеркалу и прислоняется лбом к прохладной поверхности. Прижимает к серебру ладонь, наблюдая, как отражение делает то же самое, и со скрипом царапает его ногтями, в бессилии прикрывая глаза. Что это — его душа в чужом теле, гребаная реинкарнация, искривление пространства, внезапная кротовая нора* в Сеуле 2018-го? Что, блять, это, нахуй, такое? — Чонгук тихо, без слез, всхлипывает, кусая губы, и впивается пальцами в резной орнамент зеркала, считая собственные вдохи-выдохи, сражаясь с подкатывающей паникой. Он старается не думать о родителях, о друзьях, о будущем. Просто обрубает эти мысли на корню, не позволяя развиться. Он не знает, что делать, не знает, что думать и совершенно не знает, что ждет его завтра. Не понимает, как попал в прошлое, не понимает, как вернуться назад, не понимает, для чего все это, есть ли вообще смысл, или эта ситуация лишь глупая ошибка вселенной: случайно сложившиеся обстоятельства, выстроившиеся в ряд звезды, а, может, парад долбаных планет. Чонгук нихуя не понимает. И, кажется, единственное, что ему остается — как-то с этим всем жить.

ххх

За следующий час или около того (нигде нет ничего похожего на часы, как, вообще, люди прошлого определяют время?) Чонгук полностью обшаривает всю комнату в поисках чего-нибудь, идентифицирующего его личность. Но находит лишь какие-то рисунки, бумажные книги с унылыми поэмами на китайском (аллилуйя родному универу за обязательный второй язык!) да целые коробки засушенных растений. Ему известен лишь род — Чон, но он не знает ни своего имени, ни точного возраста, ни города вокруг, ни даже года — ни-че-го. В расстройстве он устраивает зад на стуле и хватает пальцами парочку креветок — они оказываются абсолютно пресными. И именно от этого Чонгуку почему-то обиднее всего — почти до слез. Неожиданно дверь в комнату (оказывается, она все-таки есть где-то позади тонких шторок) с шумом сдвигается в сторону, и в проем заглядывает внезапно очень-очень знакомая сосредоточенная физиономия. — Чимин! — рефлекторно восклицает Чонгук и вскакивает, с грохотом сваливая стул. Впрочем, тут же, смутившись, он делает пару шагов назад, напоминая себе, что это не его друг-альфа, а чужая, совершенно посторонняя морда из гребаного прошлого. Посторонняя морда несколько секунд в удивлении таращит на него глаза, а после все-таки заходит внутрь, закрывая за собой дверь, поправляет занавески и вытягивается перед Чонгуком по струнке, удерживая одну руку на ножнах на бедре. — Вы чувствуете себя лучше, молодой хозяин? — осторожно интересуется он, шаря взглядом по всему пространству, видимо, в поисках разрушений. Чонгук опасливо косится на ножны, убеждая себя не представлять насколько острый внутри меч, и одновременно пытается незаметно осмотреть альфу на предмет различий между ним и Чимином версии 2018-го года. Разница, как назло, только в длине волос, красных полосах под глазами и стиле одежды. — Да, я, э-э, — Чонгук жует губу, не особо успешно стараясь вспомнить стиль речи из исторических дорам, — мне, несомненно, лучше, но, кажется, удар по голове повредил мою память, — он моментально решает использовать главное клише любого фантастического сериала — амнезию и вытянуть из не-Чимина полезную информацию. — Что со мной случилось? — О, великие боги, так вот, в чем дело! — восклицает не-Чимин и тут же обхватывает Чонгука за плечи, легонько, но настойчиво направляя его в сторону кровати. Чонгук не сопротивляется, усаживаясь на подушки. — Господин императорский лекарь был не уверен. Последние три дня вы были… — Так, стоп… то есть, остановись, с этим временем у меня проблем нет, — прерывает он, выставив ладонь вперед, и быстро придумывает отговорку: — Последние несколько дней я не помнил абсолютно ничего, полная пустота. Сейчас же все уже не так плохо, — Чонгук неловко улыбается, ерзая. — Но я не помню, что произошло, а также некоторые основные, э-э-э, вещи. Например, как тебя зовут? И кто ты такой? — Я Пак Чимин, молодой хозяин, ваш страж, — растерянно говорит все-таки-Чимин (ха!). — Вы же сами назвали меня по имени. — Это было рефлекторно, — машет рукой Чонгук, а потом спохватывается, видя непонимающий взгляд, — то есть само вырвалось, я и не заметил. А как… — он нервничает, делая паузу и теребя ленту на пижамной рубашке, — а как зовут меня? — Что? Как Вас зовут? — Чимин ошарашенно на него пялится, моргая медленно, словно сова. — Вы же Омега! Таким образом Чонгук узнает, что в шестнадцатом веке омегам не дают имена. Чимин, все так же вытянувшись по струнке и даже не шевелясь, терпеливо объясняет ему прописные истины этого столетия. Он даже не хмурится в подозрении, легко доверяя сказанной лжи. Чонгук полагает, что, возможно, доктор, то есть лекарь уже намекал на нечто подобное амнезии. Также Чонгук узнает, что ему семнадцать, узнает, что они находятся в столице Империи, городе тысячи мостов — Фудзяне. Узнает, что род Чон — родственники первого супруга императора Хунли, а потому на особом счету. Узнает, что у него есть отец (тот самый альфа с запахом моря, господи), но не так давно не стало папы, есть четыре альфа-брата и два брата-омеги, один из которых случайно вытолкнул его из окна, отчего и образовалась вся эта ситуация. Честно говоря, Чонгук не представляет, как можно случайно вытолкнуть из окна, но он лучше подумает об этом позже. А еще он узнает, что через три дня у него гребаная свадьба. С каким-то там невъебенно охуенным тридцатипятилетним альфой из невъебенно охуенного рода. Он, оказывается, должен гордиться тем, что будет его шестым супругом. Весь последний месяц в поместье идет подготовка к этому, несомненно, прекрасному торжеству, а тут Чонгук весь такой болезненный чертовски невовремя стукается головой и ведет себя, как недостойный сумасшедший. Полагается, раз уж он пришел в себя, то должен тут же начать радоваться и поражаться оказанной чести. Такие дела. Несложно догадаться, что пораженный оказанной честью Чонгук, блять, в ебаном ужасе. Он, конечно, помнит, как новоявленный отец несколько дней назад упоминал во время чонгуковой истерики что-то про позор перед свадьбой или нечто подобное, но… Но. Так что когда Чимин уходит за лекарем, который обязан подтвердить, что болезнь ушла, и слугами, которые должны оказать помощь в умывании и одевании, Чонгук вскакивает с кровати и несется к окну. Он не подписывался на чертову свадьбу в двадцать два года. И он, естественно, не собирается связывать свою жизнь с каким-то неизвестным хреном из прошлого. На этот раз окно — противоположно внутреннему двору, а потому Чонгук надеется не напороться на слуг или охрану. Он отодвигает длинную занавеску за спину, перекидывает ногу через подоконник и уже подтягивается на руках в попытке ухватиться за ветку то ли вишни, то ли персика, чтобы спрыгнуть вниз, как: — Кхм-кхм, — звучит откуда-то снизу. Чонгук замирает испуганным кроликом, только что не дрожа, и медленно, как в кино, не хватает лишь драматической музыки, опускает голову. Его пижамная рубашка задралась до середины живота, а штанина на босой ноге оголила щиколотку. Он скользит круглыми от страха глазами по направлению голоса и справа неподалеку от окна видит полулежащую на траве альфу. Альфа выглядит лет на двадцать, на нем не слишком вычурное, но и не бедное, льняное бежевое ханьфу, волосы собраны в несколько легких кос, а под глазами две рыжеватые вертикальные полосы. Чонгук по учебникам истории помнит, что «кровавые клыки» на лице — признак высокородной альфы, но рыжие — вызывают вопросы. Альфа широко ухмыляется и покачивает бокалом с чем-то похожим на вино. — Что? — ощетинивается Чонгук, но вылезать пока не спешит, опасается. — Это территория поместья Чон, тебе нельзя тут находиться, — он решает атаковать, а не защищаться. — Это берег реки, господин, — альфа насмешливо окидывает кистью покатый склон к узкой речушке да деревянному мосту и указывает пальцем в сторону окна: — А поместье Чон заканчивается на этих стенах. Чонгук хмыкает, но решает промолчать. Все-таки пока он не слишком разбирается в здешних порядках, лучше не выставлять себя идиотом. — И не страшно такой маленькой омеге, как вы, в одиночестве вылезать из теплого отеческого гнездышка в этот жестокий мир? — снова подает голос альфа, оглядывая нелепый внешний вид Чонгука, и с артистизмом, достойным Ковент-гардена скалит клыки, похоже, даже не планируя подниматься с травы. — Заткнись, придурок, — Чонгук тут же огрызается на такое пренебрежение, вмиг забыв о принятом только что решении, — эту маленькую омегу хотят подложить в постель какому-то уебану. Такому, как ты, не понять. Он в очередной раз убеждается в отвратительном отношении к собственному полу в этом чертовом веке. А альфа же пялится на него так, словно у Чонгука выросла вторая голова (наверное, не стоило употреблять современную речь). Но его это не волнует, Чонгук лишь гордо хмыкает, отворачиваясь, и снова предпринимает попытку дотянуться до ближайшего дерева, одной рукой цепляясь за оконную раму, а вторую — вытягивая вперед. Спрыгивать на землю прямо из этого окна, в отличие от выходящего во внутренний двор, увы, оказывается слишком высоко. — Давай, ну, давай же, — бормочет он, привстав на подоконнике, и что есть силы тянет руку и пальцы, стараясь ухватиться за ветку. — Еще чуть-чуть, ну же! — до нее остается всего пара сантиметров, и Чонгук практически рычит от досады на дурацкое дерево, которое не могло вырасти ближе к поместью. — Эй! — голос альфы звучит совсем рядом. Чонгук вздрагивает от неожиданности и почти соскальзывает с подоконника, едва успевая вцепиться в раму второй рукой. — Простите-простите, — тут же спохватывается альфа, — не хотел вас пугать. — Чего тебе еще надо? — отдышавшись, выплевывает Чонгук. Он подозрительно прищуривается — альфа стоит прямо под окном, вытянув руки вверх. — Прыгайте, я поймаю, — пожимает плечами тот, уже не ухмыляясь. — Зачем? — Чонгук косится на него настроженно, сильнее сжимая пальцы на раме. Длинные волосы скользят по спине под ветром и довольно сильно раздражают. — Почему ты хочешь мне помочь? — в этом ужасном мире прошлого он не собирается вот так сразу кому-то верить. — Я понимаю вас, — говорит альфа, будто бы неловко потеребив пальцами широкий кожаный ремень на поясе, а Чонгук закатывает глаза, презрительно фыркнув. В гребаном шестнадцатом веке никому не понять его положения. — Нет, правда понимаю, не сомневайтесь! Наверняка вы слышали про омегу, опозорившую пару лет назад весь свой род до седьмого колена. Это был мой старший брат. Он покончил с собой сразу после первой брачной ночи. Чонгук непонимающе хмурится. Он, естественно, ничего такого не слышал. Да и откуда бы. А от выражения «первая брачная ночь» его вообще заранее передергивает. — Я Хосок, — не увидев и толики осознания, представляется альфа. — Чон Хосок. — Чон? — тут же улавливает знакомую фамилию Чонгук. — Ты мой, э-э, родственник? — Очень дальний, третья побочная ветвь. Моя семья расположилась в имперской иерархии совсем не так высоко, как ваша, маленький господин, — хмыкает Хосок, видимо, приняв вопрос Чонгука за принятие ситуации. — Так вы прыгаете или нет? Не бойтесь, я поймаю, — и руки снова вытягивает. — Молодой хозяин! Хозяин, где вы? — оклик Чимина где-то позади не позволяет ответить ни положительно, ни отрицательно. Чонгук вздрагивает, оглядывается, надеясь, что никто еще не снарядил толпу слуг на его поиски, и вынужденно перекидывает ногу обратно в комнату, бесконечно бормоча «черт-черт-черт». Ему лишь остается надеяться, что в следующие три дня до свадьбы попытки побега будут более успешны. — Я здесь! — кричит он внутрь в ответ Чимину, а после, спохватившись, гораздо тише добавляет уже в сторону улицы: — Кстати, я Чонгук, — и скрывается за занавеской, оставив так и застывшего с вытянутыми руками и распахнувшимся от удивления ртом Хосока под окном. Он совсем забыл, что у омег в этом веке не может быть имени.

ххх

Чонгук сидит в паланкине** из бордового дерева. Под задницей и спиной подушки, но ему все равно дико неудобно — руки и ноги не вытянуть, душно и не слишком-то светло, несмотря на белые бумажные раздвижные окна. Его тащат на центральную рыночную площадь выбирать свадебные украшения. Сзади и спереди плетутся слуги, слева идет Чимин, справа — еще какой-то охранник. Чонгука проверил лекарь (старый дедок с неприятной улыбочкой), заключив полное выздоровление, слуги насильственно искупали в ароматной ванне-кипятке, накормили отвратительно пресной едой, а после напялили три слоя ханьфу пастельных оттенков расшитых цветами, заплели четыре косы и собрали несколько прядей в хвост. А на голову накинули длинную чуть прозрачную, только для того, чтобы он сам мог хоть что-то различить, вуаль с тонким ремешком, инкрустированным какими-то камнями, через лоб. На пальцах у него несколько колец. Хорошо хоть лицо красить не стали. Но Чонгук все равно чувствует себя рождественской елкой. Ему уныло. Он то и дело слышит за окнами шепотки о знатной омеге, которой так повезло ехать в паланкине, а не идти пешком. Как бетам интересно хоть одним глазком на него посмотреть, хоть пальцем потрогать. Слышит глупые мечты крестьянских альф, которым так хотелось бы его завалить в собственной соломенной постели, полапать его белую мягкую кожу, увидеть, как она станет розовой от возбуждения. Слышит завистливые голоса омег, которые желают продать своих детей в дома знатных господ и заполучить хоть толику того богатства, что есть сейчас у него. Теперь ему мерзко. Чонгук отодвигает створку окошка, хочет посмотреть на лица тех, кто позволяет себе так отвратительно отзываться об омегах и о нем в частности, но видит лишь гордый профиль Чимина да огромный рынок. Все такое пестрое, что рябит в глазах. Вокруг кипит жизнь: кто-то зазывает попробовать только что приготовленные манду, кто-то кричит о рыбе буквально минуту назад выловленной из реки, кто-то рекомендует новые ковры, привезенные из Ильханата, а кто-то то и дело подбегает к слугам у паланкина, предлагая знатному господину посмотреть новые изумрудные серьги. Под ногами у всех пыль и грязь — земля, растоптанная множеством ступней, лап и копыт, по которой с визгами и криками носятся босые чумазые дети в изорванных серых ханьфу. Пахнет горячими рисовыми пирожками, жареным осьминогом и пряностями. — Молодой хозяин, — слышится негромкий голос Чимина, склонившегося к паланкину, — прошу вас, прикройте окно или поправьте вуаль. Не подобает черни видеть ваше лицо, — он качает головой. А Чонгук вздыхает, закатывая глаза, но завешивается только недавно для удобства заправленной за уши тканью. Окружающий мир сразу видится в сиреневатом оттенке. Чонгук смотрит на город, и он кажется ему слишком печальным. Иерархия, а также кастовое и половое разделение убивают этот век. Знать не позволяет крестьянам не то, что касаться, а даже смотреть на себя, торговые кланы запрещают низшим сословиям заходить на порог, а высшее дворянство — не пускает в свои поместья уже самих торговцев. Рынок — единственное место, где люди смешиваются между собой, несмотря на собственный ранг. Лишь только знатные омеги в паланкинах скрываются от чужих глаз, крестьянские же с выводком детей — спокойно закупаются рисом и солью. И Чонгук немного путается, кому же живется хуже — свободным, с кучей детей, но единственным у альфы, низшим или высшим, но пятым, десятым, двенадцатым супругам высокородных, в золотой клетке. — Смотрите, хозяин, — отвлекает его от размышлений голос Чимина. Он в обеих руках аккуратно держит золотую брошь с рубинами в форме какой-то птицы и массивные длинные серьги с множеством капель-сапфиров. — Вы говорили, что хотели именно такие. Субин считает, что они будут замечательно сочетаться со свадебным шелком. Чонгук косится на заискивающе кивающего тучного торговца-бету позади Чимина и неохотно вытягивает руку из окна, дотрагиваясь пальцами в кольцах до сережек. Кажется, все вокруг в тот же миг охают, застывают и задерживают дыхание, устремив глаза на его запястье, показавшееся из широкого рукава. Чимин моментально встает в боевую стойку и кидает на них пылающий кроваво-красным агрессивный взгляд, показательно держась за ножны, а потом вдруг рычит. Серьезно, рычит. Громко так, по-волчьи. Чонгук ощутимо вздрагивает. Он никогда в своей жизни не слышал рык альфы. В 2018-ом никто давно его не использует, скорее всего, уже даже потеряв эту способность. Нервный холодок пробегает по его коже, по пальцам проходит мелкая судорога, отчего серьги чуть звенят, а шея отклоняется в сторону, будто бы в подчинении. Но Чонгук стискивает зубы, вцепляется свободной рукой в ткань ханьфу на коленях, и заставляет себя сдержаться. Он, черт возьми, не настолько слаб, чтобы признавать превосходство любого мимопроходящего альфа-придурка. — Прошу прощения, молодой хозяин, — как ни в чем ни бывало, объявляет Чимин. — Этих наглецов следовало поставить на место. Чонгук кивает, тычет пальцем в серьги и, бросив: «Эти берем», — с хлопком задвигает окошко. Все равно рассматривать что-то еще для совершенно нежеланной свадьбы совсем не хочется. Но Чимин не позволяет ему скрыться и подумать, он стучит в паланкин костяшками пальцев, вынуждая снова отодвинуть створку. — Я вас напугал? — тихо спрашивает он, пригнувшись к проему. Чонгук недовольно смотрит на него и молчит, не собираясь ни подтверждать, ни опровергать. Чимин вздыхает, не дождавшись ответа, и внезапно протягивает руки внутрь паланкина и откидывает ткань с лица не успевшего отшатнуться Чонгука. — Ваши глаза, — Чимин ахает, сразу опуская шелк обратно, и едва слышно бормочет: — Конечно, напугал, вот я дурак, — а после уже громче: — Еще раз прошу прощения, молодой хозяин, я обязательно скажу слугам о наказании в двадцать ударов, не сомневайтесь. Он уже собирается снова задвинуть окно, но Чонгук резко дергается и ловит его за руку. — Какое наказание? Не надо! Не надо меня наказывать! — испуганно шепчет он, практически втягивая Чимина внутрь. Паника разливается в нем наплывами — Чонгук читал о силе ударов палками. Он умрет, обязательно умрет от такого. Ему хочется скулить. — О чем вы говорите, господин? Никто не собирается вас наказывать, — Чимин аккуратно выворачивает пальцы из чонгуковой хватки, поглаживая его запястье. — Двадцать ударов для меня, а не для вас, я… — Нет, — тут же прерывает Чонгук. Паника медленно отступает, но он совсем не успокаивается, он не готов позволить кому-то терпеть избиение, а тем более, первому человеку в этом кошмарном прошлом, который отнесся к нему с добротой. — Тебе тоже не нужно наказание. Все в порядке, я не испугался, — его голос дрожит, а потому Чимин глядит на него крайне скептически. Чонгук тихо прокашливается и уверяет еще раз, уже более твердо: — Я в порядке, правда. — Но ваши глаза… — неуверенно возражает Чимин. — Да все с ними нормально! — нетерпеливо перебивает Чонгук, хлопнув себя по бедру. Чимин странно смотрит на него несколько секунд, а затем поднимает ножны немного выше, на уровень окошка, чуть выдвигая меч. Серебро лезвия настолько вычищено, что блестит будто зеркало. Чонгук сначала пялится непонимающе то на меч, то на Чимина, а потом вглядывается внимательнее в свое прикрытое вуалью лицо в отражении и осознает — его глаза, его чертовы глаза светятся желтым. Он волк. Он гребаный волк. Как и остальные люди в этом гребаном прошлом. — Все равно не нужно тебе наказание, — сипит он, едва контролируя голос. — Поехали отсюда, — и в очередной раз захлопывает окошко. Но, видимо, сама судьба не хочет позволять Чонгуку сегодня подумать в одиночестве, потому что буквально через минуту, когда паланкин еще даже не тронулся с места, Чимин стучится снова. Чонгук раздраженно вздыхает и с силой долбит створкой: — Ну, что еще? — он хмурится и нервными движениями крутит туда-сюда кольца на руках. — Ваши серьги, — Чимин протягивает сверток. Чонгук громко и недовольно цыкает, но забирает, кидая упаковку на колени. — И, к сожалению, мы не можем вернуться, молодой господин. Нам еще нужно выбрать ткани для украшения сада. — О, боже, — стонет Чонгук. — Ну, поехали уже тогда, что стоим-то, — и опять закрывает окно, надеясь, что на этот раз к нему будут стучаться не через пять секунд. Когда паланкин, наконец, трогается, Чонгук, в попытке отвлечься от невеселых размышлений о своем крайне зыбком будущем, решает рассмотреть выбранное наобум украшение. Он пару раз вертит сверток туда-сюда в поисках удобной стороны для открытия, а, не найдя, просто разрывает. Кроме тяжеленных серег, на его колени падает обрывок какой-то бумажки. Не особо сгорая от любопытства, а, если точнее, совсем не сгорая, Чонгук откидывает вуаль на затылок, остатки ткани заправляя за уши, и подносит бумагу к глазам, полагая, что это просто некий древний аналог чека. Но обрывок оказывается неаккуратной запиской, видно, отправленной впопыхах. Повсюду расплываются кляксы, а иероглифы накарябаны словно неумело. Словно держащие кисть пальцы неконтролируемо дрожали. И, черт побери, по-видимому, эта записка именно для Чонгука. «Ч, Ваши руки сегодня особенно нежны и прекрасны. Я словно смотрел на первый снег. Лелею надежду увидеть вас завтра в час мыши*** под тем персиковым деревом, где восходит полумесяц. К».
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net