Ломкие люди 113

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Bangtan Boys (BTS)

Пэйринг и персонажи:
Ким Тэхён/Чон Чонгук, альфа!Ким Тэхён/омега!Чон Чонгук, Ким Намджун/Мин Юнги, альфа!Ким Намджун/омега!Мин Юнги, альфа!Пак Чимин, альфа!Чон Хосок, бета!Ким Сокджин
Рейтинг:
R
Размер:
планируется Макси, написана 61 страница, 6 частей
Статус:
в процессе
Метки: AU Аристократия Гаремы Драма Исторические эпохи Нецензурная лексика Омегаверс Попаданчество Регрессия возраста Романтика Слоуберн Хронофантастика

Награды от читателей:
 
«Превосходная работа!!!» от adynamia
Описание:
time travel!au: чонгук внезапным образом то ли обнаруживает черную дыру в собственной квартире, то ли проваливается в какую-то червоточину и оказывается в шестнадцатом веке, где мир не так прекрасен, как хотелось бы, а балом правят традиции. с типичным для него безрассудством он вступает в неравную битву, не осознавая, насколько на самом деле ужасающим может быть эффект бабочки.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
- чонгук-центрик
- ахтунг! тут есть сюжет. кто ждет потрахушек в первой главе, вам не сюда
- все развивается медленно, не будет отношений и действий из ничего
- имеются омп, которые не являются основными персонажами, поэтому не считаю целесообразным указывать это в шапке
- сорри, джексон, я люблю тебя :с
- некто из бантанов, тебе тоже сорри, но я должна :с
- упоминается мпрег, но это не про чонгука, не про юнги и без каких-либо глубоких подробностей, так что тоже не указываю в шапке

wu

28 января 2019, 10:40
Примечания:
маленькое предупредительное заявление для возможных (или нет) энтузиастов: я знаю, что вы все (или нет), скорее всего, хотите тэхена и вигуков, но будем адекватны - это не романтика ради романтики и не нца ради нцы. это чонгуко-центричный фик с упором на сюжет, поэтому давайте воздержимся от ожидания внезапных невтемно возникнувших из ниоткуда отношений и другого подобного добра с:
— Конечно, уважаемый муж, — Чонгук склоняет голову перед Ким Намджуном. Сейчас ранний вечер, они находятся в чонгуковых покоях, куда слуги принесли легкий ужин с фруктами и сладким липким рисом. Намджун сидит за низким столиком на множестве подушек, а Чонгук стоит перед ним на коленях, то и дело подливая в его пиалу вино. Глаз он старается не поднимать, руки чуть подрагивают от бесконечного перемещения тяжелого кувшина туда-сюда. Намджун удовлетворенно кивает, одним крупным глотком допивает вино и стремительно встает на ноги. Чонгук подскакивает следом, прижимая кувшин к груди и пялясь в пол. Он ведет себя настолько покорно и смиренно, насколько хватает внутренних сил. За перетянутыми плотной тканью дверями покоев шепчутся слуги, наверняка, делая ставки, останутся ли они сегодняшней ночью вместе. — Омега Ким, — Намджун двумя пальцами приподнимает голову Чонгука за подбородок, заставляя смотреть на себя, — я знаю, что из меня плохой муж. Не могу помирить собственных супругов, — он забирает кувшин из его рук, отставляет на столик и берет пальцы Чонгука в свои, сочувственно разглядывая красные пятна, мозоли и чернильные мазки. — Нет-нет, что вы, — Чонгук усиленно мотает головой в отрицании, смотря куда-то поверх плеч Намджуна, — все в по… — Омега Ким, — перебивает тот, — я действительно знаю. Но альфа не должен вмешиваться в дела гарема, я не могу ничего поделать, — нет, ты можешь, просто не хочешь, думается Чонгуку, пока Намджун будто сам себя убеждает: — Юнги, он… Он успокоится. А ты пока побудешь в лимонных покоях. Чонгук в ту же секунду снова кланяется: — Как вам угодно, уважаемый муж, — и отходит на шаг, аккуратно, но настойчиво выворачивая свои руки из намджуновых. Только бы не решил вдруг остаться, только бы не решил, как мантра, вертится в его мыслях. Намджун вздыхает в какой-то мере даже немного позабавленно: — Да не трону я тебя, глупый, — и оглядывает напряженного Чонгука. — Я не насильник, Омега Ким, ты это знаешь. Если меня не хотят, я не буду настаивать. Чонгук не отвечает, лишь подозрительно глядя из-под ресниц. Он не верит, не позволяет себе верить. Намджун же, не дождавшись никакой реакции, снова вздыхает. Пару мгновений нечитаемо глядит, а затем, покачав головой, едва ли на самом деле касаясь, целует его запястье, и, не прощаясь, скрывается за предупредительно распахнутыми слугами дверьми. Звук его шагов эхом отдается в покоях. Слуги порываются тут же зайти внутрь, но Чонгук резко машет на них кистью. Створки понятливо снова захлопывают, и он остается в одиночестве. Несколько секунд бездумно пялится на свечи, выставленные на полках в ряд, ловит взглядом блестящие блики от его же массивных сережек на стенах, а после в неконтролируемом порыве хватает кувшин и залпом глушит остатки вина. Просочившиеся из широкого горлышка виноградные струйки некрасиво пачкают бордовыми разводами его светлое ханьфу. Чонгук с минуту глубоко дышит ртом, облизывая приторно-сладкие губы, до боли крепко стискивая и так израненными пальцами опустевший кувшин, а потом, в тишине, без единого вскрика или слова, просто швыряет его в стену. Не осколки градом летят на деревянный пол, а самое настоящее крошево — силы было приложено слишком много. Это единственное, что Чонгук теперь может без опасения подвести себя под казнь — применять силу, лишь разбивая гребаную посуду. Он чувствует себя слабым. Таким чертовски слабым. Переполошенные слуги с испуганными вскриками влетают в покои, готовясь спасать его от невидимого врага. Чимин и вовсе обнажает меч, сверкая красными глазищами. Но Чонгук лишь тычет пальцем в останки кувшина и молча, ни на кого не глядя, удаляется в спальню. Усталость, даже не физическая, а моральная, где-то глубоко-глубоко, окутывает все его тело, и он буквально рушится на кровать, не снимая ни испорченной одежды, ни тяжелых украшений. Чонгук знает, что завтра его обязательно пригласит к себе Юнги, и все опять начнется по кругу. Намджун постоянно говорит, что ничего не может с этим поделать, но он, черт возьми, может. Любой осознает, что вся проблема из-за него. Любой увидит закономерность в настоятельных приглашениях Юнги на следующий день после его посещений Чонгука. Намджун мог бы перестать приходить, мог бы перестать распивать с ним вино, мог бы прекратить свои просьбы о какой-то глупой помощи в проблемах гарема. Но либо он не хочет ссориться со своим первым мужем, либо ему просто все равно, и неподдельное участие в его голосе на самом деле лишь притворство. За прошедшие полтора месяца Чонгук претерпевает то, что никогда не смог бы раньше, в кажущемся сейчас таким далеким будущем. Осознание того, что какой-то незнакомый мужик, изображающий отца, отдал его, едва ли способного мыслить под опиумом, такому же неизвестному мужику, изображающему теперь мужа, было тяжелым. Хоть Чонгук говорил себе, что не допустит больше никаких истерик, он пережил несколько кошмарных часов спустя пару дней после своего знаменательного выхода из комнаты. Он налакался вином, он разбил посуду и раздолбал мебель, он даже пытался драться с Чимином. И, конечно, за такое поведение был наказан Юнги. Юнги вообще горазд на наказания. За что угодно. Повод всегда находится. Начиная со дня, когда Чонгук не поприветствовал его, как полагается, с того самого момента Юнги выбирает его своей целью. Переписывать по нескольку раз книги об иерархии в семье, о правилах омежьего этикета и о любых других традициях становится для Чонгука обычным делом. После суток нахождения взаперти без воды и еды, в окружении только лишь свечей, книг, чернил да кистей его глаза жжет, на пальцах появляются мозоли, а руки дрожат и болят так, что не могут удержать и пиалу. В другие дни (после намджуновых посещений) Чонгук может быть наказан: сидением всю ночь на коленях на улице перед покоями Юнги за, например, слишком вульгарный внешний вид; декламированием книги тысячи иероглифов для дворянства до хрипоты за плебейские речевые обороты, что оскорбляют чувствительный слух высокородных омег; озвучиванием и изображением написанного в книжном руководстве по поведению омеги в постели мужа перед почти всеми супругами за неудовлетворение нужд своего альфы (серьезно, Юнги?!), если кому-то вдруг случается увидеть Намджуна не слишком счастливым. В общем, Юнги изгаляется, как может. А Чонгук терпит. Не может не терпеть. Ему не позволено выходить за пределы поместья — если живя в семье отца омега еще может выехать в закрытом наглухо паланкине и вуали на рынок или в гости, то в семье мужа и это уже запрещено; не позволено общаться с теми, кто приходит посетить Намджуна; не позволено заговаривать первым даже с мужем, его братом и супругами более высоких рангов (а более высокий, чем у него, ранг, блять, буквально у всех!). То есть не позволено нормально контактировать ни с кем кроме Чимина и пятерых слуг, которые отвечают за его покои. Полная, черт возьми, изоляция от внешнего мира. Чонгук боится, что сойдет с ума. Но не может и дернуться, потому что регулярно слышит о более жестоких наказаниях, чем применяются к нему (избиения палками, яды, деревянный короб с сотнями острых длинных игл внутри и даже четвертование!) за самые небольшие ошибки, которые кажутся этим высокородным сукам непростительными. «Текучка кадров в этом поместье знатная», — как-то с горьким надтреснутым смехом заявляет он Чимину. Что до Ким Намджуна, то он оказывается вроде неплохим мужиком с легким приятным запахом скошенной травы. Взял Чонгука замуж только по настоянию собственной стаи во имя статуса, заявился к нему, чтобы попытаться завалить лишь однажды, следуя велению традиций. Поняв же, что Чонгук в ужасе, быстро пошел на попятную, убеждая, что не собирается требовать нежеланного (Чонгук, конечно, ему все еще не верит и каждый раз готов забиваться в угол, но жертву он оценил). А в остальное время приходит… Честно говоря, Чонгук не особо понимает, зачем он приходит, ведь пить вино можно и в чьих-то других покоях, но периодически Намджун озвучивает какие-то просьбы. Например, помочь подготовить празднество начала лета, где должен был собраться весь цвет имперского дворянства. Или выяснить, каких тканей не хватает супругам для будущего новогоднего полотнища. В этот же раз он попросил помочь в лимонных покоях пятому мужу, ожидающему четвертого ребенка и не справляющемуся с остальными. В общем, в Намджуне, в принципе, нет ничего слишком ужасного, за исключением, пожалуй, его преданной, глупой и какой-то волчьей любви к Юнги. Она заметна в каждом слове, в каждом жесте, в каждом кроваво-красном взгляде. Когда Намджун говорит о Юнги, с Юнги, он словно скулит, воет и рычит одновременно, будто сердце ему когтями вырывают и топчут безжалостно. И неудивительно, ведь сам Юнги с ним холоден, как лед, едва ли пару фраз ему говорит, едва ли за руку держать позволяет. Только единожды в неделю регулярно в покои к себе на ночь зовет. А Намджун и этому рад. Сразу же улыбается, скалится неверяще, как какой-то пес подзаборный, которому впервые кость кинули, и чуть ли не хвостом виляет от мимолетного внимания. Любовь к Юнги — худшее качество вроде неплохого мужика Ким Намджуна. Единственным человеком в поместье, который не наказывает, не приходит выпить вина, не просит помочь и не читает нотаций, является Ким Сокджин. Лишь только он ничего от Чонгука не требует, помогает ему, дрожащему, охрипшему или униженному, после наказаний, не намекая ни на что взамен. Сокджин без лишних слов отпаивает его чаем, кормит пухлыми булочками и фруктами и усиленно пытается поднять настроение, неумело играя на эрху и старательно напевая глупые песенки. Он пытается объяснить Чонгуку правила поместья и ожидания его обитателей. А также продолжает убеждать Чонгука, что Юнги неплохой, что лишь не стоит постоянно ему перечить и противиться, и будет семья жить в покое и мире. К сожалению, кажется, не понимая, что Чонгук и так ни слова поперек не говорит, глаза в пол опускает и пытается быть тихим, как мышь, но все равно почему-то оказывается во всем виноватым. Глупый-глупый, слишком хороший для этого времени Ким Сокджин.

ххх

— Да, Ваша Светлость, я закончил, — обессиленно кланяется Чонгук, практически вываливаясь из дверей библиотеки. Как он и предсказывал, его наказали. Очередное переписывание великих семейных правил, которые Чонгук уже выучил наизусть, и от которых его подташнивает. Юнги стоит на лестнице спиной к солнцу, диадема с изумрудами переливается в его длинных, похожих на шелк, волосах, и Чонгуку приходится щуриться, чтобы смотреть на него. Чимину нельзя проходить на территорию первого супруга, так что Чонгук тут без какой-либо поддержки. — Замечательно, — Юнги тонко улыбается и уточняет: — Ты осознал свою ошибку? Понял, в чем провинился? Чонгуку хочется сказать, что ни хрена он не понял. Хочется выкрикнуть, что если Юнги считает его коварным соблазнителем и за это наказывает, то не стоит, ведь Чонгуку вообще не сдался его (их, ага) муж. А если Юнги ревнует и боится, что Намджун из-за внезапно появившегося на горизонте Чонгука перестанет его любить, то ему просто, черт возьми, следует перестать корчить из себя замороженную рыбу. Что, может быть, омеге стоит своего альфу хотя бы там, ну, обнимать, нет?! А не срываться на том, кто вообще не при делах. На самом деле Чонгук, естественно, вообще не в курсе, чего добивается Юнги, и какие там надуманные им ошибки он сам мог совершить, так что он просто снова кланяется: — Конечно, Ваша Светлость, я больше никогда не нарушу правил. А Юнги вздыхает и чуть склоняет голову вбок, внимательно его рассматривая. В глазах его что-то такое колкое, будто голой кожей на лед, такое натянутое, будто арбалет вот-вот выстрелит. Не найти этому объяснения, но неприятный осадок остается. Чонгук, не в силах сдержаться, ежится. — Хорошо, — наконец, кивает Юнги, — можешь идти приводить себя в порядок. А после зайди ко мне, нам следует обсудить кое-какую проблему пятого супруга, раз уж ты теперь ему помогаешь, — он машет кистью и, тряхнув звенящими побрякушками рукавами, удаляется в сторону собственных покоев. Пока Чонгук плетется в свои комнаты, его провожают десятки взглядов и шепотков. Слуги и другие супруги ехидно хихикают над тем, что он снова оскорбил Его (нежнейшую, сука) Светлость. А Чонгук не знает, что делать, не понимает, как выправить ситуацию. Не понимает, почему целью оказался именно он, а не любой другой супруг (у некоторых ведь даже есть дети!). Над ним никогда раньше не издевались: не окунали в унитаз в школе, не портили учебники, не вываливали на голову помои. Так что он не какая-то там омега с синдромом вечной жертвы. И его терпение, черт возьми, не бесконечно. Честно говоря, он и не думал, что сможет столько продержаться. Но, видимо, угроза жизни и сам фактор нахождения в далеком от его понимания прошлом значительно увеличивают запасы смирения. Проходящий мимо в сторону кабинетов Намджун в компании каких-то незнакомых альф в министерской форме провожает Чонгука сочувствующим взглядом, но не предпринимает попытки его, шатающегося от усталости, поддержать или еще как-то помочь, продолжая свою глупую политику невмешательства в дела гарема. Чонгук едва сдерживается, чтоб не плюнуть ему под ноги. Слуги помогают Чонгуку принять ванну, обрабатывают какими-то маслами и мазями скрюченные судорогой от суток, проведенных с кистью, пальцы и переодевают в очередное многослойное ханьфу, закрепляют украшения. А суетящийся Чимин, каждый раз искренне рвущийся в бой во имя его защиты, но, увы, понимающий, что это приведет лишь к бессмысленной смерти их обоих, предлагает ему поспать и никуда не ходить. Чонгук лишь отрицательно качает головой, потрепав его по плечу онемевшей рукой, — ведь знает, если не заявится в покои Юнги в ближайшее время — жди очередного наказания за непослушание. — Что ж, — говорит Юнги, развалившийся в высоком кресле среди подушек и медленно отрывающий крупные виноградинки от грозди, когда Чонгук усаживается перед ним на колени, — как мной уже было сказано, я слышал, что теперь за нашего милого пятого супруга ответственнен именно ты. Чонгук точно не знает, как конкретно до Юнги дошла эта новость, но догадывается, что любой слуга может докладывать ему о каждом действии обитателей поместья. Поэтому ничего не спрашивает, лишь кивая. — А, учитывая, как замечательно ты выполняешь просьбы нашего прекрасного мужа, — продолжает Юнги, дернув уголком губ, — я бы хотел, дражайший Омега, чтобы ты выполнил и мою. Чонгук бледнеет. Он не знает, чего от него хочет Юнги, но заранее остерегается. Юнги кажется ему опасным человеком без какой-либо морали и готовым буквально на все ради своих непонятных пока целей, которого хоть как-то сдерживают лишь традиционные правила. — Какую просьбу, Вашу Светлость? — тихо спрашивает Чонгук. — Что же ты так напрягся, милый? — с мягкой улыбкой протягивает Юнги и, отложив в сторону тарелку с виноградом, склоняется над Чонгуком. Глаза его по-прежнему полны арктического холода. — Думаешь, наверное, какой же Его Светлость ужасный человек, собирается издеваться над беременной омегой? — Юнги поглаживает Чонгука по щеке, заставляя смотреть на себя снизу вверх. А затем, не увидев реакции, резко хватает за волосы, вынуждая хрипло вскрикнуть, больше от неожиданности, чем от боли, и запрокинуть голову. — Думаешь же, правда? Я знаю, все в этом поместье так думают, — мягкая улыбка на лице Юнги кажется неаккуратно на скотч приклеенной. — Что я наказываю и казню без промедления и повода, такое чудовище под маской высокородной омеги. Так же вы все думаете? Отвечай! — А разве это не правда, Ваша Светлость? — вырывается у Чонгука. И он сам в тот же миг готов ударить себя по губам. Язык как помело. Чертов идиот. Он уже готов зажмуриться в ожидании нового наказания и молить о пощаде, как вдруг Юнги отпускает его волосы. Он снова устраивается в кресле и несколько секунд безмолвно разглядывает Чонгука из-под ресниц. А затем внезапно начинает громко хохотать. Чонгук оторопело смотрит на него, не в силах понять, что происходит. Юнги же, отсмеявшись, тянет с легкой ухмылкой: — Ты поразительно смелая омега, мой милый. Возможно, ты бы мне даже понравился, — а затем совершенно другим, ледяным, тоном добавляет: — Если бы я уже тебя не ненавидел. Обидно, правда? — он по-птичьи дергано, будто марионетка, склоняет голову. — Но вернемся к пятому супругу, — голос, словно ничего и не было, мгновенно становится спокойным, а в пальцах оказывается виноградинка. Чонгук думает, что Юнги еще более опасен, чем представлялось, и автоматически кивает. — Пятый супруг неизлечимо болен, — сообщает Юнги так, словно говорит о погоде. — Он больше не способен адекватно заботиться о собственных детях, — сообщает Юнги, откусывая виноградинку. — Мне нужно, чтобы ты убедил его отдать их мне, — сообщает Юнги, и темный сок течет по его пальцам.

ххх

В лимонных покоях, куда слуги уже втаскивают сундуки с самыми необходимыми вещами, воздух спертый и действительно пахнет болезнью. Чонгук морщится и поднимает плотную ткань на одном из окон, запуская внутрь хоть какую-то свежесть. В комнатах стоит тишина, и висит тяжелая аура уныния. — Ваша Светлость? — на пробу зовет Чонгук, оглядываясь и щурясь от витающей повсюду пыли. В тот же миг в его ноги будто врезается маленький ураган. Трое альф лет пяти-шести цепляются за него и не дают пройти дальше. — Кто ты такой? Что хочешь от нашего папы? — шепеляво кричит один из них, угрожающе сверкая красными глазками. — Уходи, мы его не отдадим! — вторая и третья альфы просто скалятся и рычат, крепко удерживая чонгуковы ноги. Чонгук улыбается, сдерживая себя от смеха, поведению маленьких защитников и присаживается на корточки. — Я не собираюсь никуда забирать вашего папу. Я шестой супруг рода Ким. Наш альфа попросил меня помочь, — объясняет он, надеясь, что дети в курсе, какие дела творятся в этом поместье. — А как вас зовут? — Правда не заберешь папу? — подозрительно уточняет другой, молчавший до этого, ребенок. — Правда, — Чонгук кивает. — Я лишь пришел помочь. — Я Ким Намсок, — отклеившись от него и важно кивнув, представляется самая боевая альфа, — это мои братья — Наммин и Намчжон. — А ты правда супруг главы рода? — смущенно спрашивает, по-видимому, Наммин, потеребив Чонгука за рукав ханьфу. — Папа говорит, что он наш отец, — он забавно картавит и выглядит самым младшим. — Ты можешь попросить его проведать папу? Мы сами не можем, ведь нам нельзя выходить из покоев, а Его… — Наммин задумывается, пожевывая губу, и усиленно хмурится, пытаясь вспомнить правильный ранг, — Светлость к нам никогда не заходит. — Замолчи, — шикает на него Намсок. — У главы рода наверняка много дел! — Да, у него, к сожалению, очень много дел, — врет Чонгук, поднимаясь с корточек. Ким Намджун уж точно мог бы найти время забежать в дом в ста метрах от его кабинетов, если бы ему не было настолько плевать на всех кроме гребаного Юнги, даже на собственных детей. — Где ваш папа? И где все слуги? — переводит он тему. — Папа в спальне, пойдем, я покажу, — хватает Чонгука за руку, похоже, Намчжон и тянет за собой: — А слуг у нас давно нет, не знаю, почему, — ребенок пожимает плечами, — остался только повар. Но он так невкусно готовит, — будто по секрету шепчет он, хихикнув. В спальне стоит самая настоящая вонь — немытого тела, помоев и какой-то кислятины. Чонгук почти задыхается, закрывая нос рукавом ханьфу и машет собственным слугам, чтобы открыли окна. На кровати в центре лежит, тяжело дыша под кучей одеял, глубоко беременная омега. — В-ваша С-светлость? — хрипит он, пытаясь привстать. Чонгук тут же подбегает к нему, давя на плечи и укладывая обратно. — Нет, я шестой супруг, — бормочет он, одновременно с ужасом оглядывая лицо омеги — вся его кожа покрыта рытвинами, похожими на язвы, изнутри сочится слизь, напоминающая гной. — Лежи. Лежи, говорю тебе, — приказывает он, когда омега безуспешно пытается бороться. — Н-не… Не т-трогай меня, — хрипит тот, отталкивая его руки. — Я з-заразный. А Чонгук не понимает. Не понимает, как можно довести болезнь до такого. Почему нет лекарей, почему нет слуг, почему никто не пытается помочь. Почему всем, черт возьми, наплевать. Никого даже не заботят находящиеся в доме дети. Что за бессмысленная жестокость. Он плюхается на одно из пыльных кресел и командует слугам начать прибираться. Так жить невозможно. Кто ожидает, что в такой грязи омега пойдет на поправку. — Чем ты болен? — спрашивает он. — Я н-не знаю, — шепчет омега. — Г-гос-сподин лек-карь лишь с-сказал, что неиз-злечимо, — и, глядя на него, хрипящего, всего в испарине и едва ли способного глаза открыть, Чонгук как-то моментом осознает — он не родит, не сможет родить. Чонгук рассеянно следит взглядом за бегающими туда-сюда слугами: они носят горшки с рвотой и испражнениями, вытирают пыль, вытряхивают насекомых из штор, аккуратно относят пятого супруга в купальню, меняют постельное белье. Кто-то из них уже приводит в порядок детей. Нет, Чонгук не может здесь находиться. Вот в эту данную секунду, не может, черт возьми. Он резко поднимается с кресла, бренча браслетами, бросает слугам, что сейчас вернется и выбегает наружу, уронив с грохотом пару грязных ваз. Он падает в траву, не в силах устоять на ногах. Его рвет прямо в растущие у пруда тюльпаны. Он стоит на карачках и не может отдышаться. Что за дерьмо. Что за. Ебаное. Дерьмо. Беременная омега больна, а ей даже не сообщают, чем. Омега больна, а никто даже не пытается облегчить состояние, отбрехавшись простым «неизлечимо». Омега настолько больна, что не способна встать с кровати, чтобы дойти до уборной, а рядом элементарно нет сиделки. Омега больна и не может следить за детьми, а в доме отсутствует даже намек на няню. Всем насрать. Всем настолько насрать, что упади омега сейчас замертво, никто не заметит этого еще пару недель, если не месяц. Никому нет дела. Никому. Нет. Дела. — Ебучий пиздец, — выдыхает Чонгук и со всей силы долбит кулаком по земле. В его мыслях полная сумятица. Его потряхивает, а в груди словно колет что-то. Вся эта ситуация гораздо хуже, чем то, что пишут в учебниках, чем то, что он уже видел, чем то, что он уже пережил. — Это ненормально, — бормочет он, — ненормально, ненормально, ненормально! — последнее «ненормально» Чонгук практически орет, вцепляясь пальцами в траву. — Нет, так дело не пойдет, — шепчет он сам себе. Краем глаза Чонгук видит, как из покоев выходит Чимин, пытаясь что-то ему говорить. Но Чонгук в данный момент не способен на адекватный разговор. Он не может собрать себя воедино. В голове лишь бесконечно пульсирует, что он должен что-то сделать. Прямо сейчас. Хоть что-то. Чонгук вскакивает на ноги и, не обращая внимания на испуганные оклики Чимина, убегает с территории лимонных покоев. Он ураганом проносится мимо что-то рисующего на холсте третьего супруга, чуть не сносит плечом одинокого слугу с полным тазом воды, едва не врезается в сливовое дерево напротив покоев Юнги. Чонгук совершенно бестактно врывается в кабинет Ким Намджуна, не волнуясь даже о том, что, возможно, альфа не один. Сейчас ему абсолютно плевать. Намджун все-таки оказывается в одиночестве. Видимо, читает какие-то документы за дубовым столом, сидя в широком кресле. За его спиной на стене распростерта карта Империи. Чонгук резко тормозит перед ним, упираясь ладонями в стол, и шумно, загнанно дышит. От долгого бега его волосы наверняка превратились полнейший хаос, и, кажется, пропала из уха одна сережка. — Омега? — удивляется Намджун, аж привставая. — Что с тобой случилось? — Вы знали? — вырывается у Чонгука. И каким-то невиданным образом он все еще не забывает об этикете. — Когда отправляли меня к пятому супругу — знали? — он глядит на Намджуна, не отрываясь, ищет в его глазах понимание. И не находит. — О чем знал, Омега? — альфа выходит из-за стола и предпринимает попытку подойти к Чонгуку, но тот лишь отшатывается, делая пару шагов назад и выставив ладони вперед. — О неизлечимой болезни пятого супруга, — говорит Чонгук, исподлобья смотря на Намджуна и сжимая руки в кулаки. Кто бы знал, какого труда ему стоит не кинуться на него с рыком. Наверное, его глаза пылают желтизной. — Да, — кивает Намджун, больше не пытаясь подобраться ближе, — мне говорили. — Говорили… — тихо повторяет Чонгук. Его глаза мечутся, не в силах найти, за что зацепиться. — Вам говорили… А вы знаете, что в лимонных покоях нет слуг? Вы знаете, что тело Омеги покрыто язвами, а сам он не в состоянии передвигаться? Что в комнатах грязь и беспорядок, а ваши, ваши дети остаются без помощи и присмотра? — Чонгук захлебывается в собственных словах, с трудом облекая мысли в вопросы. — Именно для помощи ты и был туда отправлен, Омега, — спокойно говорит Намджун, кажется, совершенно не вслушиваясь в речь Чонгука. Или не видя в его фразах ничего ужасного — что гораздо хуже. — Дети сказали, что вы не заходите в лимонные покои, — продолжает давить Чонгук. Он знает, что шагает по лезвию ножа, но не может молчать. — Вы вообще были там когда-нибудь? Видели своих детей? — Конечно, я там был, — высокомерно вскидывает подбородок Намджун. — При рождении каждого я засвидетельствовал пол — пятый супруг принес троих альф роду Ким, — он смотрит на Чонгука так, словно ждет от него извинений за неверное предположение. А сам Чонгук глядит на него с жалостью. Не такой, как сострадание, нет. Его жалость горькая и гадкая, такая, когда пялишься на раздавленного тобой жука — вроде и живое существо погибло, но какое же мерзкое, господи. — Вы сочувствуете мне, видя ситуацию в гареме, но говорите, что не можете вмешиваться. Вы заявляете, что пятому супругу нужна помощь, но не помогаете сами. Вы гордитесь, что ваши дети — альфы, но даже не посещаете их, — Чонгук осознает, что сам себя с обрыва сталкивает, но остановиться уже не может. — Что вы вообще делаете кроме того, что страдаете от любви к Юнги, альфа Ким Намджун? Тишину в кабинете, кажется, можно пощупать. Лишь сердце Чонгука колотится в груди так, что его, наверное, даже слышно. Где-то за окнами, словно в другом мире, шумит листва, и свистит иволга. Он с запозданием понимает, что сейчас наговорил и натворил в общем, но слов, вырвавшихся в бесконтрольном гневе, назад не забрать. Ногти до боли впиваются в ладони, наверняка кровавые лунки останутся, и Чонгук нервно облизывает рот. Глаза Намджуна полыхают красным, а верхняя губа будто в оскале приподнимается, обнажая клыки. Но он не рычит. Он просто безмолвно смотрит. И взгляд его давит, пригвождает к полу, несмотря на витающий вокруг безобидный запах травы. — Умеючи на больное давишь, Омега. Знаешь, что делаешь, — наконец, негромко говорит Намджун. — Что ты хочешь? — голос его хриплый такой, словно он сдерживает нечто страшное. Чонгук сглатывает. Во рту пересыхает, и он будто песок вместо воздуха в легкие втягивает, хватаясь пальцами за подол ханьфу. — Ну, что же ты, — требует Намджун, — почему теперь замолчал? — он словно нависает над Чонгуком, даже и шага вперед не делая. — Осознал внезапно, что с мужем говоришь? Понял, что со смертью играешь? — Намджун протягивает пальцы и цепляет его за оставшуюся сережку, не дергая, но намекая. — Давай же, скажи, чего добиваешься. Хуже ведь уже не будет, — словно бы еле заметно улыбаясь, настаивает он. — Хочешь исправить гарем, с которым твой альфа совладать не может? Хорошо. Хочешь иметь возможность вызывать лекарей для пятого супруга, ведь альфе наплевать? Прекрасно. Хочешь детей правильно воспитывать, раз альфа не справляется? Отлично. Хочешь показать, какой несостоятельный у вас всех глава рода? Замечательно, Омега, замечательно! — сережка в его пальцах хрустит, ломаясь. — Вперед, вперед, маленький, только скажи, чего ты хочешь. Что тебе для этого нужно? Чонгук, выгнувшийся под намджуновой рукой, полностью понимает, что в сложившейся ситуации все очень и очень не так. Понимает, что Намджун в тихой ярости и только чудом себя контролирует. Правда, понимает. Но он, черт возьми, не может себя заставить отказаться от того, что само идет в руки. Поэтому Чонгук поднимает на Намджуна уверенные глаза, сверкающие желтым в ответ на красный, вырывается, доламывая сережку окончательно, и твердым голосом произносит: — Даруйте мне имя, Ваша Светлость. Полагаю, «Чонгук» — вполне подойдет.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
Я умираю маленькой смертью от каждой главы этой работы и такого Чонгука. Я обожаю Вас
Спасибо
Очень нравится ваш фанфик,ожидала немного другого от него,но вы приятно удивили не совсем шаблоным сюжетом.Интересно узнать что же будет дальше.
Ох, да. ВОТ ЭТО МОЙ ЧОНГУКИ, ЗАВАЛИ ИХ МАЛЫШ

Я потом буду печатать для себя этот шедевр
автор
>**Пламенная Мечта**
>Я умираю маленькой смертью от каждой главы этой работы и такого Чонгука. Я обожаю ВасСпасибо
awww, ваши комменты всегда эмоциональны :3

>**Kukla_2016**
>Очень нравится ваш фанфик,ожидала немного другого от него,но вы приятно удивили не совсем шаблоным сюжетом.Интересно узнать что же будет дальше.
не знаю, какую шаблонность вы ожидали, но спасибо с:

>**Qimaine**
>Ох, да. ВОТ ЭТО МОЙ ЧОНГУКИ, ЗАВАЛИ ИХ МАЛЫШЯ потом буду печатать для себя этот шедевр
эх, если бы он мог х)
оооу, вы меня прям в самое сердечко!