Ломкие люди 113

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Bangtan Boys (BTS)

Пэйринг и персонажи:
Ким Тэхён/Чон Чонгук, альфа!Ким Тэхён/омега!Чон Чонгук, Ким Намджун/Мин Юнги, альфа!Ким Намджун/омега!Мин Юнги, альфа!Пак Чимин, альфа!Чон Хосок, бета!Ким Сокджин
Рейтинг:
R
Размер:
планируется Макси, написана 61 страница, 6 частей
Статус:
в процессе
Метки: AU Аристократия Гаремы Драма Исторические эпохи Нецензурная лексика Омегаверс Попаданчество Регрессия возраста Романтика Слоуберн Хронофантастика

Награды от читателей:
 
«Превосходная работа!!!» от adynamia
Описание:
time travel!au: чонгук внезапным образом то ли обнаруживает черную дыру в собственной квартире, то ли проваливается в какую-то червоточину и оказывается в шестнадцатом веке, где мир не так прекрасен, как хотелось бы, а балом правят традиции. с типичным для него безрассудством он вступает в неравную битву, не осознавая, насколько на самом деле ужасающим может быть эффект бабочки.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
- чонгук-центрик
- ахтунг! тут есть сюжет. кто ждет потрахушек в первой главе, вам не сюда
- все развивается медленно, не будет отношений и действий из ничего
- имеются омп, которые не являются основными персонажами, поэтому не считаю целесообразным указывать это в шапке
- сорри, джексон, я люблю тебя :с
- некто из бантанов, тебе тоже сорри, но я должна :с
- упоминается мпрег, но это не про чонгука, не про юнги и без каких-либо глубоких подробностей, так что тоже не указываю в шапке

liu

5 февраля 2019, 10:20
Примечания:
*кунчжу - https://docplayer.ru/docs-images/65/52668662/images/192-0.jpg
**цуцзюй - древне-китайский аналог футбола
***замужние и незамужние подвязывали пояса по-разному
В темнице тихо и мрачно. На дощатом полу шуршит солома. Она сухая и колкая, удобно никак не устроиться. Деревянные перегородки вместо металлических решеток не гладкие совершенно — дотронься голой кожей и тут же заносу подцепишь. Где-то в углах скребутся крысы и насекомые, в маленьком окошке почти под самым потолком виднеется бледный кусочек луны. Несколько факелов в узком коридоре за углом едва ли дают свет, а жар от них, словно костер полыхает прямо под боком. Скрутившийся в комок Чонгук, сидя у одной из стен, обхватывает руками колени и запрокидывает голову, пялясь в окно. Его глаза абсолютно сухие, слезы давно кончились, а мысли текут будто сиропом густым — вяло и лениво. Он кусает и так уже ободранный до мяса ноготь и пытается не думать о шебуршащих во тьме крысах, старается не дергаться, когда кажется, будто под подол ханьфу заползает какая-нибудь мерзость. Ему душно, страшно и очень-очень одиноко. Именно оказавшись в темнице за свой слишком длинный язык, Чонгук полноценно осознает, что в этом мире он совершенно один. Никто ему не поможет, никто не поддержит, не пожалеет и, конечно, никто чудесным образом не спасет. Даже Чимин, который кажется тем самым единственным другом, случись что с Чонгуком, не сможет ничего не сделать. Ведь его, как бесполезного стража бесполезной омеги просто продадут. Избавятся, будто от старого продавленного задницей дивана. Чонгук зажмуривается до цветных пятен под веками и до боли в пальцах цепляется за собственные колени. Он сам загнал себя в эту ситуацию, сам открыл свой глупый рот, от ярости не размышляя, с кем говорит и что. Решил, что может, решил, что позволено. Слишком отпустил эмоции, слишком положился на силу слов, забыв, что в этом мире люди не болтают попусту (в отличие от двадцать первого века), а сразу делают. Вот и Намджун сделал. Как только Чонгук озвучил идиотское требование имени (хотя бы, черт возьми, своего гребаного имени в этом чужом гребаном мире!), Намджун его ударил. Но это был не какой-то там хук или апперкот, это была пощечина, обычная хлесткая унизительная, указывающая место пощечина. А затем, заявив, что для скромной омеги Чонгук чересчур наглый, чересчур самоуверенный и самонадеянный, чересчур непокорный и слишком самовлюбленный, самолично, даже не задействуя стражей или слуг, вытащил его, больно сжимая запястье, из собственного кабинета. Запах холодной ярости Намджуна в тот момент окутывал все вокруг — гребаная трава, казалось, забивалась, прорастая, в уши, нос и рот, полностью лишая осознания мира и самого себя. Чонгук вмиг ослеп будто, оглох и онемел, теряясь в каком-то подпространстве. Он был не в силах ни то, что бороться, а даже слово поперек сказать. Еле ноги мог переставлять, сквозь кисель словно за Намджуном плывя. — Подумай, — проговорил тогда Намджун, практически зашвырнув Чонгука в темницу, — хорошенько подумай, Омега, — он с давлением процедил безличное «омега», специально акцент делая. — Реши, как ты хочешь жить в этом поместье. И хочешь ли жить вообще. Ведь если мы с тобой, маленький, поссоримся, а мы обязательно поссоримся, если ты снова попытаешься диктовать мне, как править собственным родом, то жить ты не сможешь — существовать будешь, — а затем, сверкнув напоследок красными глазами, задвинул засов и скрылся во тьме коридора. Давящие тиски чужого запаха моментально отпустили, но вместо ожидаемого освобождения Чонгук ощутил себя таким маленьким, таким глупым и таким бесконечно ничтожным. Он с глухим рыком пнул стену и еще раз двадцать, до сбитых костяшек, долбанул по ней кулаком, оставляя на дереве размытые кровавые пятна. А после просто прислонился лбом к ее поверхности и, не издав ни всхлипа, молча бессильно заплакал, медленно стекая на колени. Раньше Чонгук никогда столько не плакал, никогда не казался себе таким ранимым и хрупким. Здесь же, в этом кошмарном времени, где у Чонгука нет абсолютно никого и ничего, где давление со всех сторон подкашивает ноги, где незнакомые люди так и норовят сделать что-нибудь ужасное, где столько жестокости, унижения и наплевательского отношения, он, кажется, теряет адекватность и самоконтроль, превращаясь в купающееся в жалости к себе ничто. Ему обидно, ему страшно, ему так больно от творящейся вокруг несправедливости. Чонгук утыкается лицом в собственные дрожащие ладони и тихо протяжно скулит. Неделю он уже сидит в этой темнице. Семь дней страха и ожидания неизвестного (вечного заточения? избиения? смерти?), — они опустошают, морально уничтожают. Кажется, Чонгук уже даже думать устает, мысли теряются где-то посередине, не в силах оформиться во что-то конкретное. Так что он просто рассеянно глядит на огрызок неба в мелком окошке, обдирает остатки ногтей и потихоньку разрушается изнутри, не способный что-либо изменить. Тяжелая деревянная дверь громко хлопает, заставляя Чонгука встрепенуться и подскочить. А после он, различая отзвуки шагов и видя приближающуюся тень на стене, забивается в угол. На дворе ночь, а значит, идет точно не слуга с ежедневной плошкой риса и водой. Возможно, это пришли за ним, возможно, это палач, возможно, его заберут на казнь, возможно, он скоро умрет. Скоро. Умрет. Чонгук жмурится и кусает потрескавшиеся губы, беззвучно шепча: «нет-нет-нет-пожалуйста-нет». Вся его глупая храбрость, появившаяся из гнева, давно исчезла, оставив после себя лишь ужас. Никто не хочет умирать в двадцать два. — Ваша Светлость, — из темноты показывается Сокджин, — это всего лишь я, — отсветы факелов создают на его лице причудливые тени. Отодвинув засов и пройдя внутрь клетки, он присаживается перед Чонгуком на корточки и аккуратно берет его руки в свои: — Я, наконец, сумел убедить Намджуна, что ваше пребывание здесь никому не идет на пользу. Вы можете выйти. — Сумел убедить… — бездумно и растерянно повторяет шепотом Чонгук, бессмысленным взглядом с отголосками первобытного страха смерти глядя куда-то сквозь Сокджина. Секунд тридцать ему требуется, чтобы заставить собственный разум очнуться от меланхоличного полусна, в который он сам себя загнал за эту неделю. А после Чонгук резко трясет головой, несколько раз ударив себя по щекам. Он не до конца может поверить в то, что слышит. Ведь казалось, ему уже не выбраться из темницы живым. Он вытягивает пальцы из ладоней Сокджина и медленно поднимается, держась за стену. От недельного отсутствия нормальной еды и адекватного количества воды голова немного кружится. — Что Его Светлость собирался со мной сделать? — спрашивает он, его голос хрипит от долгого молчания. — Это неважно, — Сокджин подхватывает Чонгука за локоть и выводит в коридор. — Важно то, что вы, к сожалению, освобождены не просто так. Вы должны… — Важно! — громко прерывает Чонгук, тормозя под одним из факелов и вскидывает посерьезневший взгляд на преисполненное сочувствием лицо Сокджина. Затем повторяет снова, но уже тише: — Нет, это важно, Ваше Сиятельство. Ему действительно кажется очень важным узнать, чего он смог избежать. Это будто какой-то рубеж, граница, которую нельзя позволить себе пересечь, черта, что подводит итог всему его окружающему. Сокджин пару мгновений мнется, пытаясь избежать глаз Чонгука, а после негромко произносит: — Обычно за дерзость отрезают язык. И у Чонгука будто кислород из легких выбивает. Секунд десять он открывает и закрывает рот, не в силах вдохнуть, лишь глухо сипя, и впивается судорожно дрогнувшими пальцами в собственное затянутое в грязный шелк бедро. Чонгук наивно полагал, будто находится в таком состоянии внутренней пустоты, что готов услышать что угодно, любую жестокость, которая могла бы его ожидать, но… Но. — Я в порядке, в порядке, — хрипит он, наконец, сумев втянуть в себя воздух и выставив ладонь вперед, когда его, пошатнувшегося, дергается поймать Сокджин. Еще с минуту Чонгук просто дышит, успокаивая возрожденные после недельной апатии мысли и колотящееся сердце, а затем сам медленно направляется к выходу, вывернувшись из сокджиновых рук. — Так что я должен сделать взамен? — уточняет он, и в его голове нет ни единого предположения, какое действие может быть равносильно названному наказанию.

ххх

На улице для начала июня довольно влажно и душно. Во дворе напротив входа в темницы зажжены десятки факелов. Тени от деревьев стелятся по земле расплывчатыми фигурами. По центру, прямо перед небольшим прудом, заполненным крупными кувшинками, стоит высокое резное кресло. В нем устроился, обмахиваясь расписным бумажным веером, Намджун. По правую руку от него, положив ладонь со сверкающими на пальцах кольцами на спинку его кресла, стоит Юнги. В его легкой косе вплетены десятки блестящих драгоценных камешков. Он улыбается. Чонгук, мягко оттолкнув все еще пытающегося поддерживать его под руку Сокджина, направляется прямиком к ним и останавливается метрах в семи. Его руки подрагивают, и он нервно теребит пальцами рукава ханьфу. Глаза устремлены на его собственные ботинки. — Посмотри на меня, Омега Ким, — негромкий голос Намджуна звучит оглушающе в стоящей тишине. Чонгук вскидывает голову, чувствуя, как неприятно грязные пряди волос скользят по плечам. — Ты свободен только благодаря моему брату, — говорит Намджун. — Уж не знаю, чем такая невоспитанная омега ему приглянулась, но, надеюсь, ты ценишь это. — Ценю, Ваша Светлость, — тихо подтверждает Чонгук, покосившись на поддерживающе улыбающегося неподалеку Сокджина. Он правда ценит. Не понимает, почему Сокджин с самого первого дня относится к нему так хорошо, но действительно, действительно ценит. — Ты ведь осознал, что наделал, не так ли? — спрашивает Намджун, звучно захлопнув веер и указывая его кончиком на Чонгука. — Понял, почему заслужил наказание? Чонгук не считает, что наказание было соразмерно преступлению, но не собирается противоречить. Не собирается больше оказывать какое-либо сопротивление, не собирается предпринимать попытки что-либо исправить или кому-то чем-то помочь. Не собирается. Он учится на ошибках (тем более на тех, которые совершены на эмоциях и могут привести к смерти), спасибо большое, поэтому просто молча кивает, кланяясь. — А теперь покажи мне, маленький, какое решение о своей жизни в поместье ты принял, — приказывает Намджун, напоминая о своем настоянии хорошенько подумать. И взгляд его красных глаз словно иголочками впивается в тело Чонгука. Во дворе воцаряется звенящая тишина, даже ветер не тревожит листву. Лишь негромко потрескивают в факелах угли. Чонгук на мгновение прикрывает глаза, глубоко втягивая носом воздух, а после косится на Сокджина, который усиленно ему жестикулирует и подбадривающе кивает. Чонгук медленно переводит взгляд на Намджуна, потом на Юнги, кусает губы, переминается с ноги на ногу и сжимает кулаки. Пауза затягивается. Намджун начинает хмуриться, а Юнги вздергивает бровь и прищуривается. И Чонгук сдается: да нахер, в жопу гребаную гордость. Пошло оно все. Пошло. Оно. Все. Чонгук шумно выдыхает через рот и резким шагом приближается к креслу Намджуна, в метре от него падая на колени. В ногах тут же отдает болью, но так даже лучше, она отлично отвлекает от вопящего в ужасе эго. Он протягивает руку, замечая, что пальцы даже перестали дрожать, хватает расшитый золотыми и фиолетовыми нитями подол ханьфу Намджуна, сгибается ниже. Буквально на миг снова зажмуривается, а потом прижимается к ткани губами. Вот и все. Это было удивительно просто. Сдаваться вообще удивительно просто. Вокруг витает травяной аромат удовлетворения Намджуна. — Вот и умница, — говорит он. — Рад, что мы поняли друг друга, Омега. Чонгук отрывается от его ханьфу и, не поднимая головы и не вставая с колен, ползет вправо — к Юнги. Внутри него, где-то глубоко-глубоко в груди, что-то трескается и ломается будто с дребезгом с каждым движением. Но Чонгук, отрешаясь от любых мыслей, лишь прослеживает мелкие камешки под своими руками и коленями, и отпускает ситуацию. К черту. Это неважно, это все неважно, это ничего не значит, повторяет он себе бесконечно. Юнги стоит, а не сидит, поэтому Чонгуку приходится чуть приподняться, чтобы достать до подола его ханьфу. Бледно-голубой шелк гладко скользит в пальцах и пахнет чем-то мягко-цветочным. Чонгук прижимается к нему губами, задерживаясь на пару мгновений с прикрытыми глазами. Он собирается уже оторваться, как вдруг Юнги резко присаживается перед ним на корточки, едва не ударяя его коленями по челюсти. Чонгук от неожиданности вздрагивает и еле сдерживается, чтобы не отшатнуться. Юнги цепляет пальцами его подбородок, заставляя поднять голову. Чонгук не смотрит ему в глаза, он пялится куда-то на блестящую длинную сережку в его ухе и слышит, как Юнги негромко цыкает. Юнги медленно ведет ладонью вдоль его скулы, опускаясь ниже и дальше, куда-то к затылку, а затем жестко впивается ногтями в заднюю часть его шеи. Он дергает прикусившего от колющей боли губу Чонгука к себе наклоняется сам, практически касаясь ртом его уха. — Имя себе захотел, Омега? — еле слышно шипит Юнги. — Управлять гаремом желаешь? — другой рукой он мягко поглаживает плечо Чонгука словно бы в нежном жесте. — Запомни, «маленький», — это слово — пародия будто на Намджуна, — тебе никогда не занять мое место, — Юнги снова дергает его за шею, на этот раз отодвигая от себя, и выдыхает по слогам прямо в чонгуково лицо, почти касаясь губ губами: — Ни-ког-да. А затем Юнги его отпускает. Он поднимается на ноги, словно ничего не случилось, и принимает ту же позу рядом с креслом Намджуна, в которой стоял раньше. Чонгук несколько мгновений просто глядит невидящим взглядом куда-то на собственные колени и лишь затем, тряхнув головой и проморгавшись, медленно встает следом. — Что ж, — тянет Намджун, поглядывая то на одного, то на другого с легким прищуром, — думаю, ты можешь идти, Омега, — кивает он, и, когда Чонгук уже кланяется и разворачивается в надежде быстро сбежать подальше и забыть последнюю неделю, как страшный сон, добавляет ему в спину: — Искренне надеюсь, что ты больше не захочешь со мной ссориться. — Конечно, Ваша Светлость, — бормочет Чонгук, в очередной раз сгибаясь на девяносто градусов, и, наконец, спешит скрыться за вишневым деревом. Краем уха он слышит какой-то словно усталый голос Юнги: — Что же ты делаешь, Намджун? Почему я ничего не знал? Три месяца прошло, хватит. Или убей его, или отправь, наконец, лекарей. Твои дети, настоящие и будущие, не виноваты, что пятый супруг оказался глупцом. Чонгук с усилием мотает головой и ускоряет шаг, чтобы ничего не слышать. Нет, нет и нет. Он не хочет этого знать. Он больше не будет пытаться, не будет думать, не будет сочувствовать. Чужие беды и несправедливости этого мира его теперь не касаются. Он же сдался, верно?

ххх

За окном трещат цикады. Пламя свечей колеблется под легким теплым ветром. Дым от ароматических палочек в резных баночках, расставленных на полках, устремляется к потолку бледно-серыми фигурами. Чонгук лежит на постели и пялится в никуда. Слуги помогли ему искупаться, накормили нормальной едой, помыли и расчесали спутавшиеся волосы, переодели в пижаму, но ему все равно то и дело чудится, будто по ногам ползут какие-то насекомые, а в темных углах скребутся крысы. Чонгук передергивается и впивается пальцами в одеяло. Жмурит глаза до боли и стискивает зубы. Как забыть то ощущение страха, одиночества и ожидания смерти он не знает. Возможно, пройдут дни, и у него получится, но сейчас, в этот самый момент Чонгуку кажется, будто все его тело покрыто трещинами и вот-вот расколется на части от малейшего движения. Чимин сидит на полу рядом с кроватью, сжимая в руках ножны. Он почти плачет и бесконечно извиняется. Что не защитил, что не спас, что позволил такому случиться. Твердит о наказании и даже предлагает продать его, как несостоятельного стража, не способного защитить собственного хозяина. А когда Чонгук только появился в покоях, Чимин и вовсе стоял на коленях и практически бился головой об пол. Его внутренняя альфа наверняка корчилась в агонии из-за невозможности уберечь омегу. Чимин не знает, что Чонгук наговорил Намджуну и за что был наказан. Но ему и неважно. — Я знаю, что вы изменились после того несчастного случая. Знаю, что стали другим. Не понимаю теперь ваши мысли и желания, вижу, что не хотите больше делиться со мной своими мечтами и рассказывать о невзгодах. Но мне это и не нужно. Я лишь хочу защитить вас, хочу, чтобы вы были счастливы, хочу, чтобы были любимы. Ведь вы по-прежнему мой маленький хозяин, — лишь сказал он. Чиминов запах хвои успокаивает, но он слишком слаб на расстоянии, не дает Чонгуку такого необходимого сейчас ощущения безопасности. Он поворачивается на бок и чуть сдвигается на постели, приближаясь к чужой спине. Ему снова хочется скулить, глухо и протяжно, как в темнице, но он сдерживается, уговаривая себя, что теперь ему ничего не грозит. Что его единственным оставшимся наказанием, на которое Сокджин уговорил Намджуна, является двухмесячный запрет покидать покои. Но Чонгуку все равно тревожно. Он не может успокоиться, не может перестать ощущать себя все так же в ожидании виселицы. Никак не может избавиться от мыслей о том отрезании языка, которое ждет всех дерзких. — Эй, Чимин, — тихо зовет он, — возьми меня за руку, — Чонгук свешивает кисть с кровати. — Пожалуйста, — и, видимо, что-то такое есть в его взгляде, что Чимин без единого слова просто скользит пальцами по чонгуковой ладони и мягко сжимает, поворачиваясь боком и прислоняясь виском к краю постели. Его глаза сверкают болезненно-алым. — Простите. Умоляю, простите меня, — голос Чимина глухой и хриплый. — Теперь я понимаю, почему вы не хотели свадьбы, почему так старались сбежать. Если бы только у меня была уверенность, что вы будете в безопасности… Я бы уничтожил всех в этом поместье. Лишь бы вы были свободны. Лишь бы вас не заставляли страдать, — к концу фразы он подламывается будто и склоняется вниз, дрожа и прижимаясь лбом к чонгуковой кисти. — Простите, что я ничего не могу. Простите-простите-простите. — Тш-ш, — Чонгук протягивает другую руку и мягко поглаживает Чимина по волосам. — Не надо никого уничтожать. Все будет хорошо, — шепчет он, — все у нас будет хорошо. Успокаивать разбитого Чимина гораздо лучше, чем купаться в собственном страхе. Это отвлекает, требует меньше усилий и кажется намного более важным, чем его собственное жалкое состояние. Чонгук придвигается еще ближе, скручивается в комок вокруг чиминовой руки, прикрывает глаза и вдыхает запах альфы. Аромат хвои кажется уже менее тревожным, Чимин дышит ровнее и вроде бы перестает дрожать, мягко потираясь щекой о кожу Чонгука. Так они и засыпают.

ххх

Первую неделю Чонгук проводит в неком подобии прострации, борясь со своими внутренними демонами и пытаясь совладать со страхом. Ему то и дело чудится, что кто-то придет и снова потащит его в темницу; или что Сокджин жестоко пошутил, и Чонгуку на самом деле все-таки отрежут язык. На второй неделе ужас притупляется. Чонгук словно начинает просыпаться от долгого сна и возвращать себе контроль над собственным телом и эмоциями. Он все еще подскакивает на постели, когда слышит шорохи, боясь злых оголодавших крыс, все еще видит кошмары о том, как его ведут на виселицу, или как Намджун приказывает собакам разорвать его на части, а Юнги рядом с ним смеется, смеется и смеется. Но несмотря на все это, Чонгуку действительно становится лучше. Он начинает выходить в маленький задний двор-сад своих покоев, разглядывает милых желтых птичек, которые упорно вьют гнезда на тонких веточках. Наблюдает из окна за празднеством начала лета, в котором не имеет права участвовать. Слушает музыкантов, видит танцы и рассматривает ярко раскрашенные бумажные фонарики, порхающие над каждым прудом. Чонгук снова начинает прислушиваться к шепоткам слуг. Они обсуждают новый договор рода Ким с очередной влиятельной, хоть и не дворянской торговой стаей; обсуждают пятый за полгода бунт в Лаояне, куда император приказывает послать отряд из волков северного региона; обсуждают уже третий отказ от свадьбы четырнадцатого принца Ван Кайе и хихикают о том, какая же омега нужна такому придирчивому альфе, раз его не устраивают скромные, благочестивые женихи из наивысших родов. Чимин все время находится рядом, обволакивая своим успокаивающим запахом и постоянно пытаясь придумывать какие-то игры, например, кунчжу*, цуцзюй** или обычное го в попытках поднять Чонгуку настроение. И надо сказать, у него получается. Ведь Чонгук, будучи не привыкшим к долгому сидению в четырех стенах и перманентному состоянию депрессии, за неимением ни одного из отвлекающих факторов, типа телефона с наушниками, сериалов и ютуба, вынужден развлекать себя чем-то другим. Сейчас Чонгук сидит на подоконнике, подставив кулак под щеку, и лениво жует виноград. В покоях тишина. Все слуги суетятся в саду, что-то там делая с цветами и растениями. Чимин же, выполняя просьбу Чонгука, мечтающего о банановом йогурте, хоть и без особой охоты впервые за две недели оставлять его одного, отправился третировать повара, в желании добиться от несчастной беты приготовления чего-то подобного. В главном внутреннем дворе же наоборот шумно. Слуги носятся туда-сюда, громко ахая, и то и дело передают друг другу какие-то новости, мерзко посмеиваясь. А Чонгук, с прищуром наблюдая за ними, жует виноградинку и убеждает себя, что его совершенно ни в коей мере не касается ничто ими обсуждаемое, что ему ни капли, ни чуточки не интересно. Ведь он решил ни во что не вмешиваться, жить тихо, как мышь, никуда не влезая и никогда больше не высказывая свои не соответствующие этому времени мысли. Чонгук же сдался. Когда двери за его спиной, чуть скрипнув, раздвигаются, он, отставив тарелку с виноградом, тут же резво спрыгивает с подоконника, готовый требовать с Чимина долгожданный йогурт. Да так, вылетев из-за расписанной цветами ширмы, и замирает с открытым для вопроса ртом. Потому что перед ним стоит совершенно не Чимин. На пороге так же растерянно, как и он сам, в своем далеко не дворянском ханьфу застыл: — Ким Тэхен! — не сдержавшись, восклицает Чонгук, тыча в донельзя удивленную альфу пальцем, и таращась на него огромными глазами. Он и не думал, что когда-нибудь снова увидит этого главного пикапера века. Почти два месяца назад, будто совсем в другом мире, Чонгук, кажется, собирался его избегать, а тут такое. — Я… — мямлит настолько же ошарашенный Тэхен, до белеющих пальцев сжимая ребро двери. — Омега Чон, вы… — он словно в неверии трясет головой, несколько тонких длинных косичек падают на его дурацкие красивенные глаза. — Что ты тут делаешь? — шипит на него Чонгук, резко понижая тон голоса и оглядываясь на окно (сейчас совершенно не время залипать на чужую внешность). Он забывает об этикете, но отлично помнит из тех переписанных по сотне раз традиционных трактатов, что ему точно, сто процентов не положено разговаривать с посторонними альфами. — Какого черта? Это чужое поместье, как ты вообще попал сюда? — продолжает он возмущаться, отцепляя пальцы Тэхена от двери и звучно ее захлопывая, предварительно выглянув в коридор и убедившись, что слуг поблизости не наблюдается. Тэхен, отпихнутый чонгуковой рукой, по инерции делает пару шагов в сторону деревянного кресла с кучей розовых подушек, а после внимательно оглядывается и почему-то принюхивается. В его взгляде на миг мелькает отблеск красного. Но Чонгук его, в отличие от Намджуна, совершенно не боится. Тэхен кажется совсем не угрожающим, а милым и простым, гораздо проще напыщенных альф из гребаных великих родов. Уж у Тэхена-то наверняка не имеется власти казнить и наказывать за любое неверное слово. — За что вы так со мной, Омега Чон? — полностью проигнорировав Чонгука, неожиданно спрашивает он. И его голос звучит неподдельно грустно. — Вы не ответили ни на одно из моих писем. Я ведь думал, что с вами случилось что-то страшное, а теперь встречаю вас тут, в поместье Ким, — Тэхен проводит рукой по воздуху: — И в этих покоях пахнет вами и альфой Намджуном. Почему же, Омега Чон? Чонгук кусает губы и не знает, за что зацепиться взглядом. Он то смотрит куда-то поверх плеч Тэхена, то косится на его рот, то прослеживает глазами словно бы нервно теребящие рукава пальцы. Чонгук не уверен, что именно лучше сказать, и не понимает, с чего вообще должен оправдываться, но обижать альфу ему не хочется. Поэтому Чонгук лишь вздыхает и решает говорить полуправду: — Не называй меня больше Омега Чон. Теперь я Ким — супруг главы рода Ким Намджуна, — он старается, чтобы голос звучал чертовски уверенно, будто бы Чонгук и правда собирался читать чужие записки: — Даже при всем желании ответить на твои письма, я бы не смог. Никто не посмел бы передать их мне в руки. Мне и говорить-то с тобой теперь не позволено. Ведь я замужем. Где-то с минуту Тэхен молчит. Его руки сжаты в кулаки, он хмурится и, видно, что прикусывает щеку изнутри. Несколько раз он открывает рот, словно собирается начать говорить, но потом закрывает снова, зажевывая собственную губу. Скользит взглядом по Чонгуку, замечая диадему, серьги, кольца, по-другому подвязанный ханьфу***. Но его глаза какие-то странные. В них нет осознания. Он будто не верит или не хочет верить, а также не прекращает постоянно принюхиваться. Чонгук удивляется. На самом деле удивляется. Кажется, Тэхен действительно расстраивается и переживает. Странное дело — кто-то в этом мире все-таки готов грустить из-за Чонгука и за Чонгука. Он и надеяться на такое не мог. — Замужем, значит? — наконец, выдавливает Тэхен. Его и так низкий голос становится будто еще ниже. Чонгук кивает. Он не знает, что тут можно сказать. Ему жаль. Жаль себя, ведь признавая собственное замужество, он словно будущее свое перечеркивает. Жаль Ким Тэхена, который ни с того, ни с сего появляется, неизвестно как и почему, в его покоях, задает вопросы, заставляет оправдываться (и да, Чонгук оправдывается, черт подери!) и выглядит до глупости искренним. — За Ким Намджуном? — снова переспрашивает Тэхен. И Чонгук опять кивает, не совсем понимая, что именно альфа хочет услышать. — Хорошо, — выдыхает Тэхен, — хорошо, — его голос подрагивает, и он сам себе кивает, отводя взгляд и стараясь не смотреть Чонгуку в глаза. Несколько раз смаргивает и будто смущенно проводит рукой по шее. — Замужем за Ким Намджуном, ясно, да, — острый запах имбиря с корицей посылает мурашки по чонгуковой коже. — Я тогда… Пойду, да. Прошу прощения за беспокойство, Ваше… э-э… Светлейшество. Тэхен немного неуклюже кланяется и затем резко разворачивается на сто восемьдесят градусов, шагая к дверям. Он не сразу попадает пальцами в ручку, но потом поспешно дергает одну створку в сторону и стремительно скрывается в тени коридора. Оставляя все еще ошарашенного произошедшим Чонгука одного. Чонгук пару мгновений стоит на месте, пытаясь осознать, что сейчас случилось, а после глубоко вздыхает, немного ссутулившись, и сжимает пальцами переносицу. Черт-те что, господи, думается ему, сумасшествие какое-то. Он уже собирается вернуться обратно к поеданию винограда на подоконнике и наблюдению за слугами, лишь бы не начать грузиться печальными итогами всей этой ситуации, но не успевает и шагу сделать, как дверца опять хлопает. Чонгук подскакивает от неожиданности и вскидывает голову. На пороге снова стоит Тэхен. На его лице застыло нелепо-комичное подозрение: нахмуренные брови, прищуренные глаза, надутые щеки и сурово поджатые губы. — Точно замужем? — спрашивает он, делая шаг внутрь комнаты и медленно, с противным скрипом, сдвигая двери за своей спиной. — Точно-точно? И… Ладно, Чонгук не выдерживает и хрюкает. Подозрительный вид Тэхена, который, кажется, крайне не хочет сдаваться, выглядит настолько забавно, что смолчать просто невозможно (сколько ему, четырнадцать, боже?!). — Точно, — заверяет Чонгук, несколько раз кивая и еле сдерживая вот-вот готовую расползтись ухмылку. Уже второй раз Ким Тэхену удается так легко его рассмешить. Чонгук полагает, что это даже мило. Тэхен делает несколько шагов вперед, резко останавливаясь буквально впритык к Чонгуку и едва ли не касаясь его. Пряный запах словно окутывает все пространство, заменяя собой воздух. Секунд десять они молча смотрят друг другу в глаза, Чонгук чувствует дыхание Тэхена на своих губах, но назад не отступает. С каким-то азартом он ждет, что же будет дальше. — Любишь его? — внезапно негромко спрашивает Тэхен. И Чонгук настолько растерян этим неподходящим по его мнению вопросом, что даже не удивляется отсутствию этикета. — Кого? — он непонимающе хмурится. А Тэхен вдруг в тот же миг широко улыбается. Его глаза становятся хитрыми-хитрыми, будто у лиса, и он отскакивает назад, хлопая в ладоши: — Так и знал! Не любишь ты альфу Намджуна! — он с хохотом наворачивает круги вокруг Чонгука, и в общем, ведет себя, как ребенок, мгновенно забыв о причине своей печали. — Нет, я… — Чонгук пытается возразить, но сам понимает, что загнал себя в ловушку. Ведь нет у него никаких сил врать о чистой светлой, когда единственное, что он чувствует отныне к Ким Намджуну — это страх. — Не переживай, — Тэхен останавливается напротив и хватает Чонгука за плечи, мимолетно погладив, — я все понял, — говорит он. — Я вытащу тебя из этого навязанного брака. Сейчас мне нужно бежать, но знай, я обязательно тебя вытащу, — он двигается ближе к лицу Чонгука и добавляет: — Ведь я уже решил, что ты будешь моим навсегда, Омега Ким. Чонгук растерянно хлопает глазами, не в силах найти ответа на такое заявление. Он в полном смятении наблюдает, как Тэхен, махнув ему напоследок, во второй раз скрывается в коридоре. — Омега Чон, Омега Ким… Чонгук я, — только и может пробормотать он сам себе, даже не предполагая, что его услышат. Но Тэхен каким-то образом слышит. Он снова возвращается в комнату и подходит к нему близко-близко. Его глаза дико блестят, а улыбка не сходит с лица. Чонгук даже немножко залипает, скользя взглядом по губам. — Приятно, наконец, познакомиться правильно, — шепчет Тэхен, — Чонгук, — а потом вдруг наклоняется вперед и мягко целует его в щеку, через мгновение уже снова скрываясь за дверьми. Абсолютно потерянный Чонгук касается пальцами места поцелуя и совершенно шокированно пялится в сторону опустевшего коридора. Тэхен, конечно, не прижал его к стене, подхватывая под задницу, и не оставил ореол засосов на шее, но… Но ведь гребаный поцелуй в щеку в гребаном консервативном прошлом равносилен именно этому. Черт-те что, господи, снова думается ему, сумасшествие какое-то.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
Восхитительно
Мне и самой интересно, откуда Тэхену взяться в поместье Намджуна. Интрига-интрига
Спасибо, Вам
Это так милоооооооооо АОАОАОАОАОО
автор
>**Пламенная Мечта**
>ВосхитительноМне и самой интересно, откуда Тэхену взяться в поместье Намджуна. Интрига-интрига Спасибо, Вам
спасибо!
в следующей главе и чонгук, и вы это узнаете с:

/п.с. и спасибо за исправление в пб, проглядела/

>**NastyaJeon**
>Это так милоооооооооо АОАОАОАОАОО
тэхен вообще милый, ага ;)
очень жду продолжения.
Это так прекрасно! Пищу от умиления и радости. Спасибо! Очень жду продолжения!
прекрасно описаны чувства чонгука, как по мне

даже слезы навернулись на том моменте, когда пришёл сокджин

кричу, пищу, визжу! восхитительная работа, боже ж ты мой
автор
>**xxxtentacus**
>очень жду продолжения.
постараюсь не сильно затягивать, но работа, увы, не всегда позволяет писать :с


>**Hirigia**
>Это так прекрасно! Пищу от умиления и радости. Спасибо! Очень жду продолжения!
вам спасибо за комментарий :3 очень радуют ваши эмоции


>**hexogen**
>прекрасно описаны чувства чонгука, как по мнедаже слезы навернулись на том моменте, когда пришёл сокджин кричу, пищу, визжу! восхитительная работа, боже ж ты мой
вааааа, кто-то заметил не только появление тэхена лол
безумно счастлива, что вы сконцентрировались именно на эмоциях гука, ведь центрик именно он с:
спасибо!
Ыааа окей гугл можно ли влюбиться в фф
Буду ждать продолжения работы 🍃🍃
Удачи автору 💜
Наконец-то. Фанфик с сюжетом. С подробным описание не только мест, где происходит действия героев, но и детально описывается характер каждого персонажа.

Спасибо автор тебе большое за эту работу))) Жду продолжения истории)))
Проды нетуууу ㅠㅠ
😢
Всё так же жду продолжения Т Т
Надеюсь, что у вас всё хорошо :-)
Пока читала, во мне столько всего внутри кипело. Так хотелось им всем фаталити сделать. Уже сто раз представила, как Чонгу с ними расправится и выйдет крутым парнем из схватки. Но потом возвращалась реальность и накрывала: он, конечно, крутышка, но вокруг слишком много людей и обстоятельств, да что там, целый мир, которые просто не позволяют ему вырваться, несмотря на все попытки. Было так много беспокойства и тревоги, было так обидно из-за того, через что приходится ему проходить. Не смогла за раз прочитать эту главу, потому что было слишком много эмоций. Чонгу не может поступить так, как ему хочется и как он считает правильным, нужным- как бы поступил в прежней жизни, и вынужден ломаться просто, чтобы выжить. Не может быть собой в полной мере, потому что это в итоге подводит его к смерти и это несоответствие разрушает того Чонгука. Все так возмущает, что я прямо задыхаюсь от этой несправедливости. Уверена, Чонгу тоже.
Название Вашей работы, Автор, очень точно подходит - люди и правда легко ломаются. О тэхене, конечно, хотелось бы узнать, но еще больше интересует вот что. Чем же провинился пятый супруг. И еще: Намджун говорил, что не может вмешиваться в гарем, что мол, там Юнги главный, но в итоге именно Юнги не знал о том, что происходит с 5-м супругом. И еще Юн злился, когда Чонгук думал как остальные, о том, какой же он ужасный человек, будто это все клевета. Так что эта вся ситуация не дает мне покоя. Надеюсь, что вы сделаете продолжение.
Автор! у вас здорово получается сюжет и слог хороший, все чувства передаете так естественно, что не замечаешь времени. Читаешь и становится грустно, из-за того, что уже подходит конец главы. Пожалуйста, не бросайте эту работу и нас, читателей, которые так ждут ваших обновлений) Сил вам, времени и вдохновения, а так же огромное Спасибо за все главы~
вы куда пропали?)) я до сих пор жду.
надеюсь, вы не забросите работу.
И смешно, и грустно.
Пожалуйста, не забрасывайте работу, давно я так не наслаждалась прочтением . Вы отличный писатель.
Я соскучился...
начала читать, влюбилась, осознала, что последняя глава вышла уже как 7 месяцев назад, теперь сижу, грущу. Автор, я так заинтересована в сюжете, что готова ждать, сколько потребуется. Надеюсь, вы не забросили эту действительно интересную работу. Спасибо.
>**...silence...**
>начала читать, влюбилась, осознала, что последняя глава вышла уже как 7 месяцев назад, теперь сижу, грущу. Автор, я так заинтересована в сюжете, что готова ждать, сколько потребуется. Надеюсь, вы не забросили эту действительно интересную работу. Спасибо.

Я надеюсь, что с ним все в порядке