Неясное время 15

Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Описание:
Исторический роман о Смуте. Первые главы будут выкладываться здесь.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Автор старается по возможности точно восстановить события волнующего его со школьных времён периода истории (и когда-нибудь я напишу к этому произведению нормальную аннотацию).
Действующие лица и метки будут добавляться по мере их появления в повествовании.
Ах да: не знаю, зачем сообщаю это, но автор не смотрит Годуновых. Принципиально.

Глава 4 (начало)

6 июля 2019, 16:00

Быть голубкой его орлиной! Больше матери быть, — Мариной! Вестовым — часовым — гонцом — Знаменосцем — льстецом придворным! Серафимом и псом дозорным Охранять непокойный сон. Сальных карт захватив колоду, Ногу в стремя! — сквозь огнь и воду! Где верхом — где ползком — где вплавь! Тростником — ивняком — болотом, А где конь не берет, — там лётом, Все ветра полонивши в плащ! Чёрным вихрем летя беззвучным, Не подругою быть — сподручным! Не единою быть — вторым! Близнецом — двойником — крестовым Стройным братом, огнем костровым, Ятаганом его кривым. …………………………………………. Распахнула платок нагрудный.  — Руки настежь! — Чтоб в день свой судный Не в басмановской встал крови. М. Цветаева

      1604 — 1606       На Москву они выступили из Самбора 15 августа 1604 года.       В собранном Юркой войске было тысяча шестьсот человек поляков, приведённых Мнишком, две тысячи казаков с Запорожья и сотня донцов, откликнувшихся на грамоты. Засылали послов также к крымскому и ногайскому хану, просить у них помощи, но татары ответили уклончиво и поддержки «русскому царевичу» не оказали. К тому же, по сведениям от польских послов в Москве, ждали нападения Крыма на Русь; но хан Казы-Гирей, то ли изначально действуя хитрыми манёврами, то ли по каким-то иным соображениям, предпочёл отложить поход, и выгоды с этой стороны новоявленному Димитрию и его союзникам ждать не пришлось.       Оружия, достаточного для штурма крепостей, у войска Отрепьева не было; решено было идти на Москву не через Смоленск с его прекрасно укрепленной крепостью, а кружным путём, через Черниговщину. Там стояла небольшая крепость — город Моравск. Ехать туда путь был неблизкий — около трёхсот пятидесяти верст. Выступили войском в августе, а подходили уже в октябре, по осенней непогоде, и грязи было по колено.       Юрка был недоволен погодой, осенней слякотью и тем, что помощи от татар так и не получили, зря прождав всё лето.       Сигизмунд, решивший в итоге действовать предельно осмотрительно, несмотря на давление иезуитов, не дал самозванцу официального войска, лишь разрешил набрать себе наёмников на литовских землях.       …В первый же вечер, когда остановились лагерем недалеко от Самбора и Юрка следил, как люди спешивались и стреноживали коней, к нему подъехала небольшая фигурка в гусарском наряде.       — Не узнал? — прошептала в темноте, и вдруг из-под тяжёлого гусарского шлема блеснули милые глаза.       — Да ты что? Ты как? Ты откуда здесь? Да что же это? — испуганно, обрадованно и вместе потрясённо заговорил он, озираясь вокруг в поисках воеводы.       — От самого Самбора ехала за тобой в войске, а ты и не знал! — со смешком проговорила она, спрыгивая с коня и положив руки ему на плечи. Одета была в точности по-гусарски: в латы, со шкурой на плечах и со щитом.       — Да не бойся ты, — прибавила, видя, как он тревожно озирается, — тут братья всю дорогу за мною присматривают, и охрана со мной!       Юрка и вправду встревожился: дорога была неспокойной, казаки и особенно многие наемники из пахолков литовской шляхты, а то и сами «товарищи», вели себя разнузданно, горланили, палили в воздух, как ни старался пан Мнишек поддерживать дисциплину в войске.       — А ты думал, я не сумею? — со смехом продолжала она. — Думал, не сумею на лошади? Разве я не училась, пока ты карты свои чертил и к королю ездил? Я и стрелять научилась! Я и в бой за тобою смогла бы…       Юрка обрадованно сжал её руки, лежавшие у него на плечах.       — Пан воевода, — обратился он к вовремя оказавшемуся здесь Мнишку, — прошу вас, отправьте её домой! Опасно ведь…       — Так-то вот, ясновельможный пан рыцарь, — сказал подъехавший на своем тёмно-сером, едва различимом в сумерках, если б не нарядная сбруя, коне пан Ежи, — не ожидали небось? Знайте отвагу наших паненок!       Перед тем как Марина отправилась обратно в Самбор под присмотром надёжной охраны рыцарей отцова войска и старшего брата, они с Юркой ещё раз попрощались наедине, отойдя за несколько шагов от лагеря. Здесь, в стороне у дороги, под шумящими в темноте листьями лип, она благословила его серебряным образком Богоматери.       — Да хранит тебя Матерь Божья в пути твоём! — прошептала она. Глаза её снова взволнованно блеснули во тьме.       Юрка склонил голову. Губы тронули прохладное серебро иконки. Она повесила образок ему на шею.       — Вйо, пошёл! Вперед! — раздались голоса охраны, и густые ветви вновь скрыли её от него…       …И всё это было, было и минуло, и осталось в памяти обрывками, неясными, оборванными, перепутанными фрагментами, бывшими ли в его жизни наяву? и так ли бывшими, как запомнилось? Одно занимало его, когда он стоял позже на берегу Днепра, изрытом долинами и оврагами, стоял на обрыве с войском, готовясь к переправе, и ветер трепал его волосы — на Москву! Мы идём на Москву!       Впереди первые пограничные заставы… Скоро поднимутся на границах шум и крики, падут первые годуновские ратники, сабли польские обагрятся кровью русских людей… И впервые после стольких месяцев предстоит ему вернуться на родную землю и сразиться со своими врагами…       Вёл войско, взяв на себя командование, воевода Мнишек, и справлялся он с этим прекрасно: ненавязчиво решая те походные задачи, для которых у Юрки было ещё мало опыта, тем не менее постоянно подчеркивал, что «главный здесь — царь Дмитрий Иоаннович, и мы идём за ним», окружая фигуру «царя» на нарядном коне почётом и акцентируя на ней всеобщее внимание.       Подошли к Монастыревскому острогу в середине октября. Переправившись через реку, остановились в полуверсте от крепости. Крепостная стена возвышалась вдали над облетевшими кустами… Посланный казак, подойдя, подал стоящей на стене страже на конце сабли письмо «царевича Димитрия».       Письмо гласило:       «Я, законный русский царь, наследник рода Рюриковичей и сын царя Иоанна, незаконно лишённый престола врагом моим и самозванцем Борисом, пытавшимся убить меня во младенчестве, жителям сей крепости приказываю сдаться и признать меня государём добровольно. Всякому из жителей земли сей, кто сложит оружие и служить Бориске Годунову не будет, признав меня царём, обещаю милость великую».       ***       Царь Борис Фёдорович Годунов, уединившись у себя в палатах, напряженно размышлял о сложившейся вокруг него обстановке.       Нельзя было не видеть, как с неимоверной быстротой и размахом распространяется по земле вера в самозванца. Вот уже и в войсках начались брожения, и целые города с государевыми служилыми людьми начали сдаваться без боя… Охотнее всего переходили на сторону расстриги наемники-немцы, им не мила была Русская земля…       Как так вышло? Отчего? Разве не пекся он о вверенной ему земле от всего сердца? Разве не подавлял восстаний, не оказывал благ народу, не возвращал стране отобранные когда-то врагами земли и не приращивал новые?       Тревога сжимала сердце Бориса Фёдоровича. Снова и снова вспоминалось ему, как странные и страшные явления сопровождали его воцарение на русском троне: тучи сплошь месяцами закрывали небо, в разных землях шёл месяцами дождь, град и снег, и был тогда великий неурожай и голод, по свидетельствам иных летописцев, являлись в лесу звери с двумя головами и женщины часто рождали уродов… Возможно ли такое просто так? Не за грехи ли наши — иль за грехи кого-то одного — послано нам жуткое знамение?       Тяжкое преступление лежало на душе царя, тяжелый грех знал за собою Борис Фёдорович.       Жил когда-то на свете мальчик Димитрий, последний сын Ивана Грозного от шестой или восьмой жены. Из всех детей Грозного на момент его смерти в живых остались только Федор, через родство с которым Борис Годунов и возвысился до близости к престолу, да Димитрий-младенец. Сомнительно было наследование им царского происхождения, ибо церковь не разрешает православному христианину жениться более трёх раз — и, следовательно, был этот мальчик все равно что незаконнорожденным, — и только страха ради перед суровым государем церковь терпела самоуправство монарха. Словом, присутствие младенца при дворе было неловко, и были они с матерью и дядьями отправлены Годуновым в Углич, от Москвы подальше — внешне всё выглядело пристойно, никто не называл это ссылкой, Углич назначили им в удельное княжество. С царем Фёдором Иоанновичем решили этот вопрос полюбовно, и государь посылал подарки — пироги и собольи шубы — в Углич мачехе и малолетнему брату.       Жестока, трудна и не безгрешна во всех путях своих жизнь монарха, на чьих плечах — удержать целое государство, вверенное ему; а Борису вверил заботу о Руси сам Иоанн вместо устранившегося Федора, так и сказал ему перед смертью «На тебя вся моя надежда». Не однажды пришлось ему, чтобы удержаться на престоле, прибегать к помощи иностранных союзников в борьбе против соперников-бояр. И как-то раз пришли к нему некие люди, по виду — ряженые иноземцы; он знал их — они уже выполняли для него небольшие поручения в делах разведки, но выдавали себя не за тех, кем были на самом деле; и знал он, знал, куда, за какие моря тянется ниточка! И предложили те люди ему свою помощь. Так ли нужен ему, Борису, при троне, — сказали они, — подрастающий соперник слабому и бездетному Фёдору? Тем более его уже пытались возвести на престол бояре — противники Бориса — что стремились устроить восстание после смерти Грозного — но Борис всё тогда уладил, после чего и отправил царевича с матерью в Углич. Не лучше ли было бы, — продолжали они, — мальчику умереть в своей угличской вотчине тихо и незаметно, так, что никто ничего и не узнает? От внезапной болезни, от солнечного удара — да мало ли от чего восьмилетнее дитя умереть может! И предлагали в том свою помощь…       Дрогнуло у него тогда сердце, не сказал заморским гостям ни да ни нет, отослал их восвояси. И как-то отошло, забылось за государственными делами их злодейское предложение. Но дела двигались дальше, и со временем политика Руси перестала устраивать прежних иностранных друзей.       И через полтора года случилось убийство в Угличе. Громкое, на виду у всех. Объявлено было, что видел звонарь с городской колокольни, как сотворили свое чёрное дело над мальчиком злодеи. В то время, когда в городе находились люди Годунова. Сразу начали кричать, что это они подослали убийц; на колокольне били в набат, в толпе кто-то призывал покарать татей, и подстрекаемый гневом народ ринулся на поиски государева дьяка Михаила Битяговского. Но он уже и сам явился на дворцовую площадь успокаивать людей вместе с сыном Данилой и племянником Никитой Качаловым. Разъярённая, возмущенная толпа набросилась на них и растерзала вместе со слугами. Тех, кто, собственно, зарезал царевича, то ли тоже убили, то ли они успели скрыться; кто разберет в толпе? Обвиняли в этом подкупленного сына няньки Димитрия… Кто-то в толпе уверял, что злодеи перед смертью под пыткой сознались и показали на Бориса, повелевшего им совершить убийство. В глазах возбуждённых жителей города всё явно указывало на него. Слишком открыто и явно, да кто же убедит в этом легковерный, едва ли не поднявшийся на восстание народ?       Живо припомнил тогда Борис чужеземных гостей, что полтора года назад предлагали ему свои услуги… И не раз потом вспоминал, глядя в хитрые глаза князя Василия Ивановича Шуйского, что по его приказанию поехал усмирять восставший Углич. Что уж там на самом деле произошло — Борис так никогда и не дознался. Воротился Шуйский и объявил: царевич-де сам зарезался в припадке падучей болезни, виновные в смерти Битяговского с семьей казнены, еще немало зачинщиков приговорено к ссылке, царица Мария пострижена насильно и отправлена в монастырь; будут помнить ужо, как поднимать бунт против царя-батюшки!       Лукавые были глаза у Шуйского, так и говорили: не беспокойся, государь! дело твоё чисто, я все уладил, я знаю, что и кому сказать, — только что не подмигивали. И Борис сделал вид, что поверил ему на слово, хотя и знал, что неладно это — надо бы по-хорошему расследовать убийство, надо бы узнать, что в самом деле произошло в Угличе… Но положение с заморскими державами на тот момент было таково, что Борис понимал — чтобы сохранить мир, лучше замять, забыть это дело, хотя знал, что для него же это хуже — в глазах народа он по-прежнему остается подозреваемым, кому выгодна была смерть царевича, а теперь, после подавления бунта — ещё более, чем прежде. Замяли, забыли. Но слухи об участии Бориса в угличском убийстве всё гуляли с тех пор по русской земле, то затихая, то временами вновь разгораясь, преследуя его и тогда, когда он уже окончательно, по закону, стал государем. Вплоть до того доходили слухи, что называли царевича Димитрия святым и говорили о чудесах над его могилой. Всё это было для Бориса мучительно, невыносимо — как ножом по сердцу. И вот появился самозванец…       Все эти годы его глухо мучило — тем больше, чем более усиливался слух — сознание своего греха, своей тяжкой вины. Хоть и не хотел смерти последнего младенца из рода Рюриковичей, а всё же дрогнуло тогда сердце, не дал твёрдого отказа послам — значит, соблазн одолел, поддался секунде слабости… (Чьим делом рук было угличское убийство, Борис Фёдорович не сомневался — не зря же они предлагали напрямую…)       Вот за это, видать, обвинение народа на него и свалилось. Все поверили клевете…       Ведь одно дело — намерения его врагов, что коварно повернули своё предложение против него же, а другое — Божие возмездие за тот грех, за ту самую малую заминку, о которой он постарался тогда забыть. Но осталось в памяти и мучило, что не дал им ответа — значит, всё равно что дал согласие на убийство дитяти… Можно ли считать тебя, царь, виновным в этом деле?       Многое повидал в своей жизни Борис Федорович, еще при Грозном служа среди опричников, на многие их дела насмотрелся, и сам был не ангел — ох, далеко не ангел! — хотя не убивал никого, всегда умел уходить от тяжкого греха, оставаясь при том любимчиком царя. Но что бы ни было тогда — все совершалось по приказу Грозного. Царь был лют в гневе, все это знали, и, значит, выполняя его повеления, каждый все равно что спасал себя… Так негласно считалось среди слуг государя. А здесь-то, наедине с собою и одиночеством престола и высшей власти ты уж не отвертишься, царь — сознайся, что ради себя одного, ради своей выгоды помыслил об убийстве?       Всякое было, но одно твёрдо понял Борис Федорович, одно накрепко запомнил, пробираясь к верху власти — что бы ни приходилось тебе делать, чем бы ни поступаться в погоне за властью — но есть у Бога предел, нарушать который нельзя, нельзя гневить Его сверх меры. Этот предел очень хорошо знал, чувствовал Борис Фёдорович; и не это ли интуитивное чувство помогло ему выслужиться, получить среди всех опричников особую милость царя, стать приближенным к трону? И сейчас, затворившись в палатах, спрашивал себя: неужели это и есть тот предел, который нельзя было переступать, когда он, поддавшись на иноземные обещания, почти согласился, своим молчанием вроде бы отложив разговор?       Конечно, согласия его на злодейство врагам не требовалось; надо им было убить царевича — и убили бы в любом случае… Да ты-то сам, наедине с собой, со своей душой, отвечаешь ведь не за них, а за себя перед Богом — за ту заминку, за тот малый соблазн, который помнишь, за то, что знаешь о себе — так как же, царь? Отвечаешь ты за себя — перед своей совестью?       И, оставшись один, молясь на коленях перед иконами, винил себя в том грехе — и знал, что Бог его карает сейчас за это… А разве нет тому доказательств? Как ещё объяснить всё то забытое, что всплывает сейчас в народной памяти, зловещие знаки и знамения вокруг его воцарения?       Ведь кем бы ни был объявившийся Димитрий — самозванец ли, настоящий ли царевич, чудом восставший из гроба или спасшийся от убийства — верно, за грехи твои он послан поднять против тебя народное волнение… Знать, и в самом деле пришла расплата за тот грех, за тот предел, который ты нарушил!       И хоть он отнюдь не собирался сдаваться врагам, и приказал гнать их от Москвы, и в Кремле на крайний случай приказал разворачивать пушки и готовить заборолы, а в народе читать грамоты, что «мы-де не те глупые мужики-севрюки, что сдались самозванцу, мы стоим за царя-батюшку» — страх временами схватывал его сердце. Не мог он не видеть, что волну народную — необъяснимым образом — уже не остановишь, что распространяется она и выплескивается всё шире и шире… Потому и задавал себе опять вопрос: неужели же и впрямь пришла она, расплата за то, что когда-то ради своей выгоды восхотел смерти невинного младенца — а оно и правда так получилось?       И ведь знал он, посылая Басманова отражать атаку самозванца, что ненадёжен тот, хоть и ласков, и храбр в бою, и клянётся в верности, и на словах льстивые речи говорит — а всё же ненадёжен, старые счёты у его семьи с Годуновым, ещё со времен Ивана Грозного и опричнины, когда по обычаю местничества царь сажал Бориса за столом выше отца и деда Басмановых. Те же считали себя знатнее и затаили обиду; и в повседневной жизни считали себя притесняемыми. Тем более усилилась ненависть младшего из них, когда отца и деда Грозный казнил, а Бориса едва ли не в открытую назначил своим преемником.       Так вот и мучайся теперь, думая, сохранит ли преданность самый верный воевода, видя, как один за другим переходят к полякам и самозванцу целые полки и главы городов?..       ***       Умер Борис Фёдорович внезапно: 13 апреля 1605 года, в самый разгар вторжения войска самозванца на Русь, ему стало плохо после обеда. Успели донести его до опочивальни; послав за патриархом Иовом, он принял перед смертью пострижение и благословил на царство шестнадцатилетнего сына Фёдора. Смерть государя посеяла ещё большую тревогу и смятение в народе. Многие оплакивали кончину монарха, как издревле повелось на Руси, но для иных, особенно среди бояр и в войсках, это послужило толчком к началу заговора и переходу на сторону «законного царя Димитрия Иоанновича». Но поначалу приближенные к молодому царю бояре смогли твёрдой рукой удержать при дворе порядок, и все присягнули Фёдору. Клявшийся в верности Пётр Басманов со стрельцами был отправлен приводить к присяге царские войска туда, где по пути на Москву в городишке Кромы был осажден отряд казаков самозванца. Эта осада имела важное значение: отряд казаков под управлением атамана Корелы не мог далее продвинуться на Москву. Три месяца они выдерживали осаду. В городе, как и в царском войске, начались голод и болезни. Самозванец же находился в это время с поляками в Путивле и посылал к Кромам свежие отряды в поддержку своих. Прибывший под Кромы Басманов начал приводить войска к присяге, но положение в лагере было шатким: уже многие бояре и служилые люди согласились примкнуть к заговору против Годуновых.       ***       Юрка чувствовал подъём и воодушевление необычайное: ему невероятно везло, словно все преграды расступались перед ним. Давно ли он стоял с войском на берегу Днепра, готовясь перейти границу, и ветер дул ему в лицо, трепал его волосы — и вот он впереди всех на коне, за ним идут полки!.. Смело кидался он в каждом бою в самую сечу — и, словно заговоренного, не брал его ни клинок, ни пуля. Несколько сражений они с литовцами, поляками и казаками выиграли, были и проигрыши — но в основном, как по чудному волшебному мановению, жители городов переходили на его сторону. Сопротивления было немного, и с ним быстро справлялись. Повсюду его встречали толпы людей, теснились к нему, целовали его руки, сапоги, одежду; народ выносил ему караваи, и все восклицали: «Да здравствует царь Димитрий Иоаннович!» Всех, кто поначалу сопротивлялся, но потом переходил на его сторону, он широко миловал и дарил своей щедростью. В этих боях он познал запах пороха и крови, выстрелы и лязг сабель, смерть сражающихся бок о бок с ним товарищей — и ощущал себя сильным и возмужавшим. Лихая, юная ярость вела его вперед. Еще кипела в нем казацкая вольница; еще хорошо помнили руки, как держать оружие, он сам ловко придумывал приемы, как обойти противника, и главное было перед ним — отмщение Годуновым, оно вело его вперёд, и с радостной злостью он рвался к этой цели.       И в бою он не забывал притворяться — плакал после битвы на глазах у своих людей, видя убитыми на поле боя годуновских воинов; повелел доставить ему в шатёр чудотворную икону Богородицы и каждый вечер подолгу яро ей молился…       Но случались и конфликты в рядах; однажды взбунтовалось наёмное войско, и чтобы усмирить его, пришлось на время остановиться, а Мнишек под предлогом участия в королевском сейме повернул обратно в Польшу.       На границе Северской земли пришлось задержаться; оказавшиеся впереди казаки атамана Корелы надолго засели в крепости; но даже это не обескуражило пыла Юрки, уже живо ощущавшего себя царевичем Димитрием. Он словно чувствовал, что и это затруднение ненадолго, скоро снова все перед ними расступится и дорога будет свободна. Еще совсем немного, еще чуть-чуть дожать — и всё!.. И, ожидая всю весну в Путивле, он обдумывал, как справиться с царским войском сейчас — и как потом он, если замысел их удастся — будет править страной. Еще не зная, как это — быть на престоле — он строил планы по устройству порядка на Руси и взаимодействию с другими державами; и удача, как и прежде, в мечтах сопутствовала ему.       Так неужели судьба ему изменит сейчас, когда до победы осталось чуть-чуть? Неужели не признает его своим царём Русская земля, как приняли и признали её окраины?       ***       …Пётр Фёдорович Басманов, сидя на коне, окружённый своим войском, поднял глаза на высившуюся крепость и ясно улыбнулся.       Со стен её видели, как он вытащил из-за кафтана некую грамоту и развернул её.       — Войско русское присягает своему законному царю Димитрию Иоанновичу! — громко объявил он, и солнечный майский свет яркого дня сверкнул на высоко поднятой сабле, которую он держал в руке.       — Да здравствует наш государь Димитрий Иоаннович! Ура-аа! — завопили вокруг, и от дружного голоса множества глоток, казалось, содрогнулась земля и ещё ярче засияло на саблях солнце.       …Что заставило этого человека, накануне яро клявшегося в верности царю, человека, чья измена оказалась решающей для дальнейших событий на Руси, перейти на сторону Лжедмитрия и далее так преданно служить ему — до последней минуты жизни? Старые ли обиды на Годуновых? Участие ли его родственников в придворном заговоре? Страх ли перед превосходящими силами стрельцов, уже перешедших на сторону самозванца?       ***       Царские войска, посланные под Кромы, сперва немного побурлив, всё же под конец согласно перешли в лагерь «царя Димитрия». Юрка, получив известия об этом, послал в Кромы своих людей с наградами Басманову, которого жаловал своею милостью, а также для того, чтобы окончательно привести стрельцов к присяге. Сам же Юрка прибыл в кромский лагерь к концу мая. Здесь он распустил множество стрельцов и казаков по городам — «чинить смуту» и призывать перейти на свою сторону окрестный народ, а сам со своим малым войском отправился дальше на Москву.       Далее уже ничто не препятствовало его продвижению по Русской земле. Как и прежде, его восторженно встречали в городах, которые даже с большими силами сдавались его небольшому войску. Остановившись в Туле, он послал воззвание к боярам в Москву, в котором призывал быть благоразумными и, пока не поздно, оставить службу ненавистному семейству Годуновых.       Москва пала не сразу. Поначалу долго бурлили в ней разброд и шатание, и то вера самозваному царю, то преданность Годуновым одерживали в ней верх. Пока власть еще держалась, в городе готовились к обороне; по приказу молодого царя и царицы-матери стягивали пушки и стрельцов к Кремлю, а посланные, чтобы остановить неприятеля, стрельцы еще противостояли самозванцу под Серпуховом. Но боярский заговор и здесь одержал верх. Получив известие, что «истинный царь» с казаками и поляками уже под стенами города, последние, кто оставался верен, вооружившись, бросились толпою в Кремль. Не успела царевна Ксения Борисовна оплакать свое первое горе — так и не пришлось ей увидеть жениха своего, датского принца — приехав осенью в Москву, приветливо встреченный родителями невесты, он вскоре неожиданно для всех простудился, заболел и умер; не успела относить траур, как новые страшные бедствия обрушились на царскую семью — смерть отца, народное восстание… и вот уже те, кто прежде был приближен к Годуновым, ворвались в их палаты, набросились на них и насильно повели из Кремля, по дороге глумясь и срывая с них жемчужные и серебряные украшения. Сперва их отвели в их собственные хоромы и приставили к ним стражу; но через несколько дней, когда дошло секретное указание от людей Лжедмитрия, прибывших в Москву вперед него, стрельцы и бояре вновь ворвались в семейное гнездо Годуновых. Убили гордую царицу Марию Григорьевну, убили и её шестнадцатилетнего сына Фёдора. Правил он чуть больше полутора месяцев и за это время успел составить подробную карту страны, одну из первых русских карт. Эта карта, важнейшая библиографическая редкость, пропала тогда же, при разгроме дома Годуновых, и несколько лет спустя обнаружилась изданной за границей. Ксения Годунова, от потрясения лишившаяся чувств, не видела, как убивали мать и брата. Тела их были выставлены позже в Архангельском соборе; народу объявили, что царь и его мать отравили себя ядом. Но слишком явно были заметны на трупах признаки насильственной смерти, и, глядя на них, в ужасе шептался народ. Хотя Бориса и не любили, приписывая ему все несчастья Руси, однако семье его никто не желал зла, и при слухах о жестокой расправе над его женою и сыном у многих поколебалось сердце. Голландский посланник, купец Исаак Масса, известный своими клеветами на Годунова и патриарха Иова, в своих письмах к нидерландскому принцу описывал в красках, как несчастная мать дала сыну яд и затем отравилась сама. Ксению Годунову оставили в живых. Ходил слух, что так повелел самозванец; её отвезли в дом князя Масальского и там оставили под стражей.       Что только ни пришлось пережить в эти дни несчастной царевне! Каково было ей, когда их с семьей вели под конвоем, унижали и издевались; когда разоряли их дом, когда к ним вломились убийцы… Когда, очнувшись после обморока, она поняла, что осталась теперь на свете совсем одна… Когда нянька Макеевна дрожащими руками собирала ее ехать в дом князя…       Юрка Отрепьев въехал в Москву в конце июня — торжественно, на белом коне. Поляки, сопровождавшие его, беспрестанно палили в воздух, гарцевали на конях, кричали «Виват!», встречавшие его бояре раскинули в предместьях столицы роскошные шатры, пировали и пили за здоровье царя. Москва гудела.       Началось царствование государя Димитрия Иоанновича.       ***       Первым делом после въезда в Москву, после торжественных приветствий от народа и присягнувших ему бояр и стрельцов, новоявленный царь осмотрел белокаменные кремлевские палаты, где ему теперь предстояло обитать и править Русью. Вместе с его личным секретарем Бучинским Кремль осматривали еще два-три человека из свиты поляков, постоянно сопровождавших царя, которые должны были указывать, что ему делать, как вести государственные дела и как держаться на людях. Под руководством Бучинского составлять указы о государственном устройстве… Ладно! Юрка и сам имел про себя некоторые планы, которыми не собирался делиться. Не такой он был дурак, чтобы во всем слушаться поляков.       После долгих месяцев тяжелой дороги — войны, похода, осад и боев, и чествований его собственными согражданами, наконец-то очутившись в роскошной обстановке Кремля, смыв с себя дорожную грязь, сам дивясь тому, что так всё вышло, что решительное предприятие панов и его — его, Юрки! — имело успех, что враг повержен и отныне править ему и быть Димитрием — чувствовал он себя странно… Чувствовал он себя опьянённым удачей, что так сказочно вознесла его на головокружительную высоту, чувствовал себя по-прежнему на подхвате этой волны, что несла его, чувствовал, что всё ему нипочём, море по колено — и продолжал решительно играть заданную роль.       И когда он, стоя на площадях, глядя на главы соборов, на кремлевские башни и кирпичную стену с древними зубцами, ощущал себя таким маленьким посреди этих святынь, ощущал себя царевичем Дмитрием — и словно и в самом деле его, вернувшегося сюда, окружал дух его предков, кровь их, похороненных здесь…       И когда он со слезами, на коленях, без шапки припадал к гробнице Иоанна, взволнованная толпа вокруг него безоговорочно верила встрече сына с останками отца и никому и в голову не приходило сомневаться, что плакал он искренне…       Позже, объехав лично все стрелецкие посты в Кремле, Юрка хвалил всех за службу, жаловал царской милостью и наградами; и между прочим осердился, узнав об убийстве Годуновых: он-де такого вовсе не хотел, приказывал лишь удалить врагов из Кремля. Но долго на своих бояр не серчал и годуновские роскошные деревянные хоромы приказал сломать, чтобы и следа от их правления не осталось в народной памяти, а на их месте позже возвести новый дворец для него, Димитрия Иоанновича.       Пообвыкнув, Юрка уже не удивлялся про себя и не чувствовал оторопь, что седые бородатые бояре подчиняются ему, а начал смело и уверенно брать власть в свои руки.       Устроили ему также встречу с инокиней-матерью, последней женой Грозного, царицей Марфой, насильно заточенной в монастырь, с которой, как он слышал, заранее поговорили бояре.       Навестил он потом и другую пленницу, содержащуюся в доме князя Масальского. После пирушки с боярами, вечером, в темноте, по путающейся под конскими копытами траве и лопухам… Конь коротко взоржал, споткнувшись на непривычной во тьме дороге. Огоньки светляков и свет окон в полусонной тьме летней ночи…       — Ктой-то там? — окликнули их с крыльца.       — Отворяй царю! — послышалось в ответ.       Взошёл на крыльцо нетвёрдой от хмеля походкой, толкнул дверь. Полоса света, пляшущая, неровная, упала из двери в небольшой закуток.       В комнату вошёл один, без бояр, пьяно топтавшихся в сенях.       В какой-то полутёмной келеице при домовой церкви Масальского, с горевшей единственной свечой… На сундуке у двери лежали кучей наваленные какие-то вещи, старые шубейки… Пламя, метнувшееся от движения двери, осветило их и темную фигуру, что сидела у противоположной стены.       Старая монахиня, возившаяся рядом, испуганно оглянувшись на него, вышла. Они остались вдвоём…       Она подняла голову, поглядела на него, каким-то образом, видимо, чутьём, догадавшись, кто перед ней — и, повинуясь безнадежному порыву, горьким движением закрыла лицо руками. Но быстро справилась с собой и снова повернула к нему лицо.       Свет от свечи резко освещал её, бросая чёрные тени на лицо и стену вокруг. Почему-то ему отчётливо запомнилось это, отпечаталось потом в памяти — этот свет, тени на её лице, освещённом свечой и как она повернулась к нему…       — Что это вы пришли сюда, — сказала она тихо, — я бедная сирота, у меня никого нет… Стыд вам меня позорить…       ***       В жизни Марины те долгие месяцы, когда ждали они вестей от отправившихся на Москву отца со старшими братьями и Димитрия, были полны счастливого ожидания и тревоги. И светлых чувств — когда вспоминала его — и томительных, не вполне ей понятных. Ей за суетой и тревогою этих дней уже позабылось, как, выполняя заветы отца, во время встреч с ним, обдумывала она про себя четкий расчет, что и когда сказать. Ей казалось, что они — давным-давно одно целое, и всегда были заодно, и всегда были — вместе. И ощущение себя — избранной царицей Руси, избранной Богом, судьбой и самим ее нареченным — царевичем Димитрием, сообщало ей дополнительную прямую осанку гордости под грузом ответственности за всю предстоящую ей жизнь во вверенной ей стране.       И когда она мечтала, припадая к окну, отогнув штору, глядя на снег, — как ее повезут в Московию, непременно по такому же снегу — тоже зимой, а может быть, там снег лежит постоянно? — так ясно представлялось ей в эти долгие зимы… Или задумывалась, глядя перед собою, по утрам, когда ее одевала служанка, и задавала вопросы, едва шепча губами: «Ах, Шелися! Как ты думаешь, у меня там будет очень много слуг? Ведь для царских нарядов и украшений, и множества комнат их много надо?» «А что ж, и много, — отвечала Шелися, — ведь у цариц, чай, их целый двор — и слуги, и фрейлины».       Отец Марины времени не терял: ещё до отъезда своего в поход нашел для нее учителя русского языка, привезенного откуда-то из Литвы старичка-монаха, и она, добросовестно просиживая в библиотеке, зубрила аз, буки и все остальное в официальной московитской грамматике, невообразимо странной и трудной из-за иного начертания слов.       Уже давно поняла она, ещё в дни первого знакомства с будущим женихом — Димитрием, что грузу на ее плечи предстоит лечь — совсем особенному, что надо ей, чтобы подданные ее приняли и полюбили, проникнуться их жизнью, стать такой как они. И она старательно готовилась быть такой, как они, разделить с народом их тяготы и образ жизни, словно со всей страной собиралась — венчаться, самоотверженно бросаясь в ее снега и просторы.       …Долго пришлось ждать весточки от Димитрия; уж и вернулся из похода, сказавшись больным, отец, и тут же, под шумок варшавского королевского сейма, пользуясь своими связями, стал набирать новое войско на подмогу Димитрию с помощью вездесущих иезуитов; и вот уже и слух дошел до Самбора, что в Москве перемена власти и царствует на русском троне молодой государь, а от него самого все не было никаких вестей.       И вот — было это уже поздней осенью — прислал русский царь семейству Мнишек письмо, а также прислал в Краков с торжественной делегацией дьяка своего Афанасия Власьева с подарками. «Мы, — писал самодержец в своем послании, — пресветлейший и непобедимейший монарх, Димитрий Иоаннович, Божией милостью цезарь и великий князь всея России, и всех татарских царств и иных многих московской монархии покоренных областей государь и царь… Знали вы меня в унижении и поругании, в холопском образе и в рубище, и в таком виде не отказали мне дать приют; а нынче я, будучи вознесен на трон, приглашаю вас гостями, с торжеством и почестями предстать пред мои очи… и с честью покорнейше прошу у пана Мнишека руки прекрасной панны Марины». На дорогу Димитрий высылал будущему тестю и невесте круглую сумму денег, да целый обоз сундуков с дарами. Теми самыми роскошными, невиданными дарами, нашумевшими своим богатством на всю Европу! Здесь были золотые чаши, кубки, блюда, украшения чистого золота с дорогими камнями, жемчуга, шелка, бархата и шкуры… Никто из Мнишков, пожалуй, сроду не видывал такой роскоши. У Марины сердце зашлось, как впервые их увидела, но она бровью не повела; даже, наверное, лучше держалась, чем отец, и в этом была её тайная гордость. Подумала только: «Как он меня любит!»       Эти подношения от жениха увидели они уже в Кракове, при королевском дворе, куда Мнишеки торжественно прибыли в конце осени. Там произошла церемония обручения в присутствии самого короля, милостиво благословлявшего Марину на брак с русским царём. Жениха заочно представлял Афанасий Власьев, он же и обменивался с невестой кольцами. Здесь же демонстрировались те подарки, от которых охал и ахал весь двор.       Ну, а потом — сверкающий бал, гремящая музыка, литавры, тромбоны, скрипки… Яркие туалеты дам и роскошные украшения, соединившиеся для нее в один слепящий, несущийся вокруг вихрь…       В самый разгар веселья пан Мнишек, взяв за руку дочь, подвел её к королю и сказал:       — Кланяйся королю, Марина! Кланяйся и не забывай, откуда ты вышла; вознесенная на вершину царства, помни, из какой земли ты родом и не оставь ее своей памятью, не отрекись от своей веры… Не забывай своей отчизны! Кланяйся их величеству в ноги! Поклониться — невелик труд; придерживая подол двумя пальчиками, опустилась перед королем на колени и на глазах всего зала склонилась до земли. Сигизмунд одобрительно кивнул и промолвил, благословляя её:       — Чудесно возвышенная Богом, не забудь, чем ты обязана стране своего рождения и воспитания, — стране, где оставляешь ближних и где нашло тебя счастие необыкновенное. Чти родителей и не изменяй обычаям отчизны нашей…       По всему залу охали, шептались, переговаривались… В её глазах точно отпечаталось яркими вспышками бегущее пламя окружавших моментов того вечера. Вот она встает с колен, вот пёстрые огни зала… Недовольство дьяка Афанасия Власьева, которому не понравилось, что будущую русскую царицу заставляют кланяться королю… Вот радостный Франтишек рядом с отцом, с саблей, как настоящий рыцарь, счастливый, что поедет с ними в Московию и будет там, как и старшие братья Николай и Станислав, при дворе, а то и на войну поедет… Вот все танцуют вместе, а вот к ней подходит принц Владислав — маленький, нарядный, — и, шаркнув ножкой, как взрослый, приглашает ее на танец; и весь зал глядит с умилением и подобострастием, как он, едва доставая своей невысокой даме до подбородка, старательно-заученно ведёт её в танце…       Пан Мнишек не торопился отправляться с дочерью в Москву. Зиму они оставались в Кракове. На все уговоры дьяка Власьева и письма, приходившие от царя, отмачивался или отговаривался своей старостью и нездоровьем, и не спеша готовился к поездке. Долго выбирал всё необходимое в дорогу, готовил экипаж, снаряжал лучших коней, слуг, договаривался, кто из шляхты поедет с ними. Наедине он сказал Марине:       — Надобно показать ему, что хоть он нынче и царь, и выше нас — на престоле, а мы предстанем пред ним гораздо ниже его положением, но не должен забывать, кто возвел его на престол и кому он нечаянным взлетом своей судьбы обязан…       — Как же, папенька, нечаянным? Разве не истинный он наследник? — смело, с нажимом на слово «истинный», возразила Марина — ибо чувствовала, что теперь, после обручения, может вполне так разговаривать с отцом — и не преминула поддеть его, позволив себе этот лёгкий вызов. — Разве то не Божья воля, разве не в любом случае благоволило ему справедливое Провидение?       Мнишек пристально посмотрел на неё и сказал только:       — Всё может быть…       Марина знала, что в письмах к Димитрию отец просил его устроить, чтобы Марину, помимо венчания с царём, короновали отдельно как царицу, чтобы, случись что с ее мужем, она в любом случае наследовала престол — хоть и трудно будет этого добиться от русской церкви!       …Из Кракова выехали они в середине января. По всей округе, куда ни глянь, лежал глубокий снег. И хотя до конца зимы ехали еще по литовским землям, а после, в пределах России, начиналась уже весенняя распутица, ей так и запомнилось потом, как будто въезжали они именно на Русь по густому, алмазному, сверкающему тысячей радостных блесток снегу.       Сколько раз в своей жизни потом, вспоминая это ощущение счастья, блеска и света раскинувшихся перед ней снежных дорог, она почувствует, что этот миг — стояла ли она на остановке, спрятав руки в муфту, оглядывала ли, приподнявшись в санях, окрестности — остался навеки самым счастливым воспоминанием ее жизни.       Казалось бы, только что распрощалась она с домашними, с матерью и сестрами, что окружили ее, высыпав на крыльцо — непоседы Ануля и Фрузя, и тихая, набожная Кшися — прощались с ней с горящими глазами, и завидуя ей, и желая ей счастья, и мечтая поскорее приехать к ней, чтобы служить придворными дамами — и она рассеянно и тепло пожелала им счастья, мыслями уже там, где ждали ее — и вот уже бесконечно длящаяся, бескрайняя зимняя дорога, корчмы, гостиницы, заставы, постоялые дворы… Мнишек часто останавливался, писал к будущему зятю, жалуясь на тяготы в пути, просил у него денег на дорогу.       А где-то там вокруг, впереди и сзади, ехала огромная, набранная Мнишком свита, растянувшись на много верст, как войско; здесь было чуть не две тысячи человек — конные и в санях, шляхтичи, дамы, гусары, музыканты, ксендзы и слуги; и шли они на Русь с песнями, музыкой и веселой пальбой, гарцевали на конях; радостно и воодушевленно шли обращать своих заблудших братьев в истинную веру и обживать их земли.       17 апреля 1606 года Марина Мнишек со свитой торжественно въезжала на русскую землю. На границе её встречала с почестями толпа бояр, московские стрельцы в красных кафтанах, священники с иконами и крестами.       Из своей кареты она видела, как ворота Смоленской крепости торжественно открыли перед ней, и два бородатых боярина в высоких шапках, один в синей бархатной шубе, другой в лохматой лисьей (потом она узнала, что это были князь Василий Масальский, один из самых верных царских приближенных, и дядька царя, Михайло Нагой, помнивший Димитрия еще ребёнком в Угличе), прокричали царице величание и добавили, что-де «многие королевны на свете желали б стать женою нашего государя, но он вместо них всех выбрал красавицу Марину-свет-Юрьевну!»       Отец ещё несколькими днями раньше ускакал вперёд, в Москву, чтобы заранее договариваться с Димитрием о некоторых условиях брака с дочерью; у неё было такое чувство, что она здесь совсем одна, хоть и среди своей сопровождающей и прибывающей свиты. Карета продвигалась сквозь расступающийся народ; помимо московских стрельцов и бояр, посланных встречать царскую невесту, сюда высыпало множество народа из местных, с любопытством желавших повидать будущую царицу. Огромная толпа растянулась вдоль всей заставы. Шум и гомон стоял немыслимый… Люди стояли с хлебом-солью, бежали вдоль дороги, вытягивая шеи, стараясь рассмотреть «свет-царицу».       И, рассмотрев, увидели, что она — мала ростом, очень бела лицом и одета на польский манер, в чудной шапке с приколотым пёрышком, в богатой шубе и с муфтой на руках.       Толпа теснилась, шумела. Из самой середины её вылетел бесцеремонно-прямой, простодушно-откровенный бабий возглас: «Больно уж ростом мала, и одета не по-нашему! И что уж так с лица бела, а волос, ровно у ведьмы, чёрен!» «Молчи, дура! — ответствовал мужской голос, — это ж царица наша, царская невеста, Марина Юрьевна!» Всем хотелось посмотреть на нее; задние ряды напирали, пробираясь вперед. Стрельцы в красных кафтанах усмиряли, осаживали толпу.       Марина продвигалась вперёд, кидая чествовавшим ее жителям пригоршнями злотые и русские гривенники, коих немеряно прислал ей жених. Улыбка не сходила с её лица. Люди бежали за ней, месили грязь, вперемешку со стаявшим снегом лежавшую на обочинах. (Помни — это теперь твой народ! Вот как он будет тебя любить!)       За Смоленском в каждом городе и в каждой деревне на пути их встречали так же, где — поскромнее, где — побогаче, везде — с хлебом-солью и священниками, поющими молебен. За дни путешествия Марина привыкла к бурному изъявлению любви русских людей, присмотрелась к их внешнему виду и одежде.       Отдыхали в нескольких богатых сёлах. За пятнадцать верст от Москвы, на берегу реки, царь устроил невесте пышную встречу; здесь стояли роскошные шатры, царицу приветствовали стрельцы и польские гусары, играла музыка. Сюда же Димитрий прислал для невесты свою упряжь — огромную, украшенную серебряными орлами алую карету, запряженную десятью лошадьми, да еще сверх того двенадцать великолепных вороных рысаков в дар невесте. Дальше Марина ехала в этом новом экипаже, и вдоль дороги до самого Кремля стояли непрерывающейся толпой народ и государевы люди; здесь же были разбиты их лагеря, и поодаль от дороги шли ярмарки, торги, гулянки и весёлый шум.       И долго же им пришлось ехать! За столько дней от Кракова, что еще в Польше сплошь слились в мелькающую перед глазами дорогу… И вот наконец — запомнилось, как подъезжали к столице. За два или три дня до въезда в город, во время привала на очередной дороге между деревнями, пока что-то меняли в сбруе у лошадей, сошла с кареты, пошла одна, сопровождаемая лишь на расстоянии державшейся охраной из нескольких государевых людей, в сторону обочины — отдохнуть, размяться после нескончаемо длящейся дороги, вдохнуть свежего весеннего воздуха, оглянуться по сторонам…       И, обернувшись, остановилась: в нескольких шагах от неё стояла белобрысая деревенская девка в нарядном платке с кистями и светло-голубыми глазами по-детски удивлённо таращилась на невиданную царицу в собольей шубе, с муфтой и в шапке с пером.       Помня о благосклонности к простому народу (к своему народу — помни, избранность шляхты осталась далеко на Родине — прежней Родине! ты теперь такая же, как они!), движимая любопытством, Марина шагнула вперед и принялась разглядывать ее, чуть склонив голову.       Рослый крепкий стрелец из охраны пхнул девку в спину:       — Чего стоишь, это царица наша, Марина Юрьевна! Кланяйся ей, матушке!       Но девка так зачарованно-наивно, телячьими глазами, по-прежнему смотрела, не отрываясь, на чудную, не по-здешнему одетую панночку, так явно никак не могла сообразить, что за диво видит перед собою, что Марина звонко, от души рассмеялась.       Кругом плыл, окутывая все свежестью, весенний прозрачный воздух, откуда-то доносился праздничный колокольный звон, на ближайшем дереве весело раскаркались грачи.       Марина, приблизившись, протянула освобожденную из муфты руку, тронула розовую холодную девкину щёку и, наскоро соединив тщательно выученные русские слова, спросила:       — Как тебя зовут, дитя моё?       — Христиной… — пролепетала девка, все так же не отрываясь глядя на царицу, чудом поняв с трудом выговоренную фразу.       Марина, глядя ей в глаза, чувствуя, что взгляды всех близ стоящих неотрывно устремлены на них, проговорила:       — Как сестру мою… — И, понимая — всей царственной осанкой и благосклонной снисходительной позой ощущая, что должна сказать еще что-то подходящее к случаю, выдержать этот испытующий момент, добавила. — Будешь любить свою царицу, милое дитя? Будешь меня помнить?       Девка немо кивнула, ошарашенно хлопая глазами. Было ясно, что более от нее ничего не добьются; и, одарив девку серебряным гривенником, Марина вернулась к карете. На пути к ней, вдохнувшей весенний воздух, пришло радостное необъяснимое счастье: а все-таки, хоть и трудно пока еще, понимает ее народ, и она этот народ понимает, значит — все будет хорошо, и она со своими обязанностями царицы справится! И, вспрыгнув на подножку кареты, оглянувшись, окинула взглядом еще раз всю весеннюю слякоть вокруг, и, когда карета уже тронулась, высунулась из окна, найдя глазами стоявшую у обочины девку, радостно крикнула ей — уже по-польски:       — Так молись же за меня, Кшися! Молись за меня Божьей Матери! Вы обо мне не раз услышите!       Девка, прижимая к груди сжатый в кулаке гривенник, точно это был огромный дар, изумленно проводила глазами тронувшуюся невиданную карету и всю процессию за ней, пришедшую в движение и потянувшуюся вдаль по дороге.       Так они въезжали в Москву; навстречу им беспрестанно двигались процессии, конные, пешие, в роскошных колымагах, крестными ходами; стрельцы и народ братались со вчерашними врагами… Но не все шло так гладко, как приказали народу царь и вышние бояре. Многим не нравилось, как держали себя поляки, постоянно гремевшие оружием и заносчиво глядевшие на московский люд. Многие при особенно громких их выкриках и выстрелах в воздух крестились, косясь на них и неодобрительно перешептываясь. Вон — произошла стычка между молодым стрельцом и каким-то литовским паном с лихими усами и в заломленной шапке.       Марина видела из окна кареты, как двое стрельцов потеснили размахавшегося пистолем пана.       — Осади-кася ты, дядя! Нечего тут, не у себя, чай, дома! Неровен час, зацепишь кого, хорош здесь палить-то! — сказал пану молодой стрелец и, не сдержавшись, добавил. — И так уж грохоту от вас, ажно уши закладывает!       — Цо? Цо то ест? — возмутился тот, наезжая на стрельцов конем. — С кем говоришь? Я твоего царя гость естем, состою в свите царской невесты!       — «Цо, цо!» Охолонь-ка ты, рожа поганая, пока я тебя с коня не сбил! — разозлился молодой стрелец. — Царский гость он… Видали мы таких гостей!       Другой стрелец, постарше, придвинувшись к поляку, молчал, но выразительно держал руку на своем бердыше.       — А чтоб вас, нечестивцев! — пробурчал рассерженный поляк, отъезжая в сторону, и тихо добавил под нос, чтобы никто не слышал. — Мы вам, москальские собаки, кишки еще повспарываем!       Марина, чьи глаза в этой поездке примечали только радостное, лишь посмеялась: и охота им в такой день ругаться!.. Капало с крыш. Хлюпала грязь под колесами карет. Марина отвернулась и стала смотреть на музыканта, игравшего в соседней повозке. Одет он был в легкий плащ, бил в большие медные литавры, и при каждом движении его в такт с другими музыкантами колыхались кружевные манжеты у черного камзола, загибался сзади, на лёгком ветерке, широкий воротник и спадали вперед, на лицо, длинные седоватые волосы.       Многие люди в толпе, обращая внимание, сколько оружия везут с собой паны, сколько его у них при себе и в каретах, спрашивали друг друга: «Что-де они на свадьбу едут, как на войну? Разве воевать они нас пришли?» Многие поляки, в свою очередь, знали, что царь уже обещал Мнишку отдать в дар его дочери Новгород и Псков, а королю — Смоленск и Северскую землю, что уже будто готова бумага на эти земли, и не скрывали своего самодовольства.       Торжественно, с фанфарами, медными тарелками и барабанами въехали поляки в столицу Руси. На возвышении перед Кремлёвскими воротами встречали их новые толпы музыкантов и ближние к царю бояре, приветствовавшие «братьев народа русского».       …Когда же, в какие времена такое на свете было, Русь, чтобы сама ты сдавалась, сама отворяла ворота врагу? Когда же — ещё — было такое на свете?       Марину с её процессией торжественно провезли через Спасские ворота, и с музыкой провожали до Девичьего монастыря. Там царскую невесту с почестями разместили отдыхать и готовиться к будущей свадьбе.
Отношение автора к критике:
Не приветствую критику, не стоит писать о недостатках моей работы.
Хитрый Мнишек, и наивная молодежь. Думала, все так просто будет.

Марина очень авантюрная и легкая на подъем. Похоже, и впрямь влюбилась!
Читаю вне сомнения прекрасную работу, настоящую книгу. Очень красивый язык, описания здорово погружают в ту далекую интересную для историка и опасную для жителя тех смутных лет эпоху. Люблю царевну Ксению. Ей, бедной, больше всех из ее семейства досталось. Так хотелось бы, чтобы Гришка не стал мстить беззащитной девушке. У него Марина есть, пусть с ней в любовь играет. Оба они друг другу подходят. А панночка-то совсем пока ребенок. Верит в красивую сказку, едет в далекую Московию, ничего толком не зная о жителях той суровой стране, культуре, обычаях. Марине, ну, совсем далеко до Екатерины II. Но вообще, лично я считаю, стала бы полька истинной русской царицей и что? Все равно бы толком ничего не решала, играла бы роль красивой картинки. Это же не восемнадцатый век с дворцовыми переворотами. Очень жду продолжения. Спасибо вам за без всякого сомнения талантливую работу.
Отзыв получил награды:
«Отличный отзыв!» от Сын Филифьонки
автор
>**cucurbita1997**
>Читаю вне сомнения прекрасную работу, настоящую книгу. Очень красивый язык, описания здорово погружают в ту далекую интересную для историка и опасную для жителя тех смутных лет эпоху. Люблю царевну Ксению. Ей, бедной, больше всех из ее семейства досталось. Так хотелось бы, чтобы Гришка не стал мстить беззащитной девушке. У него Марина есть, пусть с ней в любовь играет. Оба они друг другу подходят. А панночка-то совсем пока ребенок. Верит в красивую сказку, едет в далекую Московию, ничего толком не зная о жителях той суровой стране, культуре, обычаях. Марине, ну, совсем далеко до Екатерины II. Но вообще, лично я считаю, стала бы полька истинной русской царицей и что? Все равно бы толком ничего не решала, играла бы роль красивой картинки. Это же не восемнадцатый век с дворцовыми переворотами. Очень жду продолжения. Спасибо вам за без всякого сомнения талантливую работу.


Ой как я люблю такие вот комменты, прям вот низкий вам поклон. Даа, Марина, я тоже считаю, не Екатерина Вторая. Приехала и сразу балы-карнавалы устраивать... Насчёт Гришки - спойлерить пока не буду, да и сама ещё точно не знаю ;) Огромное, вот огромное спасибо)
>**Сын Филифьонки**
>Ой как я люблю такие вот комменты, прям вот низкий вам поклон. Даа, Марина, я тоже считаю, не Екатерина Вторая. Приехала и сразу балы-карнавалы устраивать... Насчёт Гришки - спойлерить пока не буду, да и сама ещё точно не знаю ;) Огромное, вот огромное спасибо)

Ну, Марина поспешила. Причем конкретно. Уверена, в 18 веке она бы точно нашла свое предназначение, богатого покровителя. Да и веселья в галантном веке гораздо больше: балы-маскарады, фейерверки, амуры. А Москва начала семнадцатого века не лучшее место для веселой панночки. Гришка ваш мне очень нравится. Молодой человек, добровольно согласившийся стать пешкой в игре амбициозных панов. Ему бы трезвости ума побольше. Спасибо огромное за подарок. Он для меня стал приятной неожиданностью. Вдохновения и творческих успехов вам! Жду продолжения. Спасибо за прекрасную работу.
автор
>**cucurbita1997**
>Ну, Марина поспешила. Причем конкретно. Уверена, в 18 веке она бы точно нашла свое предназначение, богатого покровителя. Да и веселья в галантном веке гораздо больше: балы-маскарады, фейерверки, амуры. А Москва начала семнадцатого века не лучшее место для веселой панночки. Гришка ваш мне очень нравится. Молодой человек, добровольно согласившийся стать пешкой в игре амбициозных панов. Ему бы трезвости ума побольше. Спасибо огромное за подарок. Он для меня стал приятной неожиданностью. Вдохновения и творческих успехов вам! Жду продолжения. Спасибо за прекрасную работу.

Обязательно будет продолжение:)
Прекрасное продолжение. На моменте встречи Юрки с Ксенией захотелось обнять несчастную девочку. Сколько она выстрадала бедная, а каково ей было жить одной, каково дожидаться того, по чьему приказу убили ее семью? Ксения красивая, умная, нежная. А Юрка выпивший, конечно, он не будет с ней нежен. Автор, пожалуйста, пощадите Ксению. Пусть Отрепьев ее в монастырь отправит, не коснется тела невинной девушки. Работа восхитительная. Люблю Смутное время. И первого Лжедмитрия тоже. Но с Ксенией он поступил отвратительно. Пожалуйста, пусть хотя бы у вас он ее не тронет. Извините за эту просьбу. Я просто очень полюбила вашу героиню.