Гидра

      Гнедой мерин опасливо скосился на темнеющее урочище возле перекрестка двух дорог и заартачился, отказываясь идти вперед.       — Нну! Что встал? — устало и скучающе подогнал его бородатый всадник и сам присмотрелся к ивовым зарослям, мимо которых он проезжал уже черт его знает сколько раз за жизнь.       — Волк, поди, — ленно и безразлично пожал плечами его усатый спутник, проехав мимо на своей всегда послушной и тихой кобыле. Но и от нее донесся тихий всхрап, и запрядали уши.       — Нет здесь никаких волков, — отмахнулся бородатый и поправил заклепку на грязно-зеленом плаще, на которой красовался уже знакомый герб Белозары. — Старый Кморк как повадился во двор цыплят воровать — так теперь каждого шороху шугается… дурень, — добавил он беззлобно и даже потрепал коня по загривку. — И этот Старый дурак… никак не издохнет.       — Бражки бы… — мечтательно протянул усатый, не слушая товарища. — А лучше — медовухи… Последнее цветение второй раз в карауле. А все почему? А потому что… для важности.       Гидра продолжала слышать их обыденные разговоры о предстоящем празднике — чья жена что сготовит, сколько гостей, кто у родственников с города народиться успел, а кто и откинуться, да что их жены с собой навезут, да сколько бочонков с вином.       Хотя от них и без того несло брагой. А еще конюшней, маслом, металлом и какой-то гарной смесью трав — курительных, как предположила гидра. На рыцарей, что выезжали из Алисии, они, конечно, не похожи — простая солдатня при замке. В кольчугах, коже. И оружия полный набор — у каждого бердыш и меч, а так же — луки. Композитные. Коли стреляют метко, для гидры поопаснее побудут благородных рыцарей семейства, что брезгуют полезностью такой.       Всадники уже свернули со своей дороги на главный тракт, обсаженный терновником, и въехали на мостик, перекинутый через весело звенящий на камнях широкий ручей, питавший реку Хрустальную. Она спускалась с седых гор и терялась где-то в темном лесу, прежде чем, петляя через всю долину, добраться до далеких фиордов и низвергнуться в океан.       Но гидре лес не нужен. Не затем она пришла, чтобы пробираться чрез коряги и сучьями трещать на всю округу — хоть зоркие глаза давно заметили горящие на солнце, крошечные отсюда шпили бледных башен среди угрюмых елей, глубокой чащей окружавших подступы все к крепости на низком каменном плато в предгорье. Туда гидре не добраться, значит — и думать нечего.       А вот скорый праздник Последнего цветения… где праздник, там много будет удобной кутерьмы и болтливых пьяниц.       И гидра, выждав темноты, поторопилась перекресток пересечь, чтоб отыскать себе местечко приютиться. Мелкий ручеек ей лишь по брюхо — не спрятаться никак. Вкруг селенья, в темноте, пробиралась она мимо яблоневых и вишневых садов, зарослей смородины, малины, обширных виноградников и грядок. Конечно, все обобрано давно, но листва деревьев лишь только начинала золотиться и хоть немного прикрывала медленно ползущий холм.       Ей нашлось местечко в заболоченном затоне возле леса. Сюда вели и несколько полузаросших тропок, у воды стояли пара ловушек старых на перелетных птиц. Приют не лучший. Но выбора и нет.       Было бы болотце чуть поближе, чтобы гидре можно было б подобраться в темноте к красивым домикам из кирпича, со трельчатыми крышами и арочками окон и входов, слепленных искусно и с душой… Но помня луки страшные, рискнуть так гидра не посмеет.       А ночь стояла удивительно глухая — журчание ручья, звук сорванной травы вдали, где на лугах паслись отары. Изредка доносился до нее недоверчивый собачий взгавк, предупреждающий подозрительные шорохи в болоте.       Треклятые собаки. Не съешь — они найдут, облают. А съешь — так тоже люди на облаву набегут.       И в ответ ворчанию псов прозвучал в ночи хор волчьей стаи. Пусть лишними вопросами не задаются пастухи…       И из самой чащи леса ей неожиданно ответил одинокий вой. Глухо и уныло.       Да, он прав. Им здесь не рады.       Одна из голов выглянула сквозь верхушки ив — над крышами села торчал высокий шпиль из золота, тускло сияющий под возрождающимся лунным серпом. Он устремлялся строго ввысь, необычайно длинный, будто стремился распороть собою небо… а, и в самом деле — тусклая полоска света продлевала его выше, рассеиваясь в воздухе. Маленькая часовенка, несущая его, белела призраком в ночи. И — какая жалость. Посреди мощеной площади, куда, конечно, гидра ни в жизнь не доберется.       Из харчевни на окраине села вышли знакомые лица — горе-караульные, преспокойно пившие теперь свою бражку на завалинке. И ни до чего-то не было им дела… Может быть, они и правы — гидра не заметила, чтобы здесь кто-то на ночь двери запирал хотя бы. И разговоры все о том же — о бытовом, о празднике да сколько можно выпить.       А в стороне от площади с часовенкой, на крылечке дома спиной сидела женская фигура, освещенная огарком дотлевающей свечи. Не сразу ее признала гидра — лишь когда девка встала, чтобы в дверь войти, держа в руке помятое письмо.

***

      Рано утром обширное село уже взбурлило рядом повседневных и предстоявших к празднику особых дел. Мужики таскали бочки из харчевни, выносили на улицы столы. Бабы с девками вовсю сновали с погребов на кухни и обратно, дети бегали к колодцам, кур кормили, выгоняли скот. Часовенку и площадь перед ней лишний раз всю кругом обмели. Даже караульные приняли деловитый вид, бродя вокруг, и все советы раздавали, как лучше угодить их господам, да что те нынче любят есть и пить.       И было бы довольно скучно, если б не мелькнуло опять знакомое лицо — то девка Изалия вышла из дома посмотреть, шныряя взглядами по лицам — однако, равнодушно. В этот раз она была одета в короткую рубаху и жилетку, да холщовые штаны, довольно грязные — хотя немногие из девок здесь ходили по-мужски.       Девка, вместо того чтобы убраться восвояси или же помочь, когда вокруг все суетились по делам, пошла к ручью и начала подниматься вдоль берега. Все ближе к гидре.       Та немедленно попятилась назад и погрузилась в болотистую воду. А девка знай себе идет и аккурат сюда. Пролезла через камыши и папоротник, уселась себе на берегу и сидит. О гидре она и не подозревала — сложила руки на коленях и задумчиво уставилась поверх воды, о чем-то размышляя. То и дело лоб ее слегка хмурился, в глазах мелькала тревога, но она только шмыгала носом и вздыхала.       Руки расцепились и с пояса сорвали вдруг садовый ножик.       Гидра напряженно сощурилась под водой — резаться удумала? Но нет. Девка схватила мокрую палку и принялась строгать, бездумно занимая руки. Получавшийся колышек все больше становился плоским, наметилась и рукоять — девка вырезала деревянный ножик.       Оставив свою грубую поделку, она еще немного оставалась здесь, вертя его в руках. Но спокойнее не стала — наоборот, покачивалась, изминала сапогами глину, то и дело оглядывалась назад, но никто за ней не шел. Наконец, когда из поселка стали доноситься шумливые возгласы, она встала с места и ушла.       Полно селян, по-нарядному одетых, столпилось у моста — встречать гостей. По тракту, ведущему из Долины к Берегу Валькирий ехали повозки, груженые большими бочками с заморскими винами, от которых разило гидре по носам — как будто было мало запасов из харчевни. Горожане тут же соскакивали со своих телег, обнимались с родичами, целовались, обсуждали глупости навроде здоровья тетушки Петунии и поросят дядюшки Шарона. Да как подросли детки…       Детки!       Гидра мучительно сморщилась от обилия гвалта этих чересчур шумных, взвинченных от предстоящего развлечения разновозрастных засранцев, орущих втрое больше обычного.       Целый день. До самого вечера. А там — и еще пуще…       Лишь к вечеру гидра наконец-то рискнула вылезти из своего болота. Головы потянулись в тенях меж деревьев посмотреть, как под закатным небом местное женское население заканчивает последние приготовления: увивает свои дома лозами вьюнов, растущих прямо на глазах из кадок с семенами. На них тут же распускались цветы самых разных оттенков, привлекающие ночных светлячков. И все селение постепенно стало утопать в их столь же разноцветных и по-разному сияющих огоньках. Кроме того добавились фонарики с цветными стеклами, развешенные здесь повсюду. И уже лилась из харчевни музыка свирели, гуслей, лютни, скрипки. И откуда-то из часовни даже зазвучал вдруг клавесин.       Сквозь этот шум довольно поздно гидра уловила грохот скачущих копыт и громкое, с нахрапом ржание с тракта, ведущего из Белозары. Очень скоро у моста через ручей столпились радостные девки, одна другой моложе. Они нетерпеливо вскакивали на цыпочки, высматривая кавалькаду.       И гидра тоже присмотрелась:       На тракте уже поднималась пыль — приближался строй из двадцати рыцарей с развевающимися флагами. Доспехи все парадные, сверкают золотом и серебром, из шлемов торчат пышные плюмажи. Лезвия несомых алебард блестели красной крошкой, темно-багровым отливали усыпанные красными кристаллами булавы. И кони крупные, мясистые — изукрашены ярко-зелеными попонами, флажками на поводьях, золочеными уздечками с узорными гербовыми накладками. А следом их оруженосцы, груженые и настоящим боевым доспехом, и личным скарбом.       Казалось бы, куда уж лучше? Но из центра строя гордо выезжает под одобрительные рукоплескания и приветствия толпы и девчачьи визги сам сир-арцуг Григор Белозарский. Доспех покрыт белой эмалью там, где не сгорает золотом при свете фонарей, белый плюмаж таков, что будто конский хвост свисает до спины. Рука в эмалированной перчатке вскидывается в приветствии, белый гигантский конь гарцует, укрытый белой же попоной и доспехом, вздымая еще не осевшую пыль черным хвостом, и его оглушительное ржание едва не перекрывает общий шум.       Гидра ухмыльнулась одною головой, не без интереса рассматривая Григора. Тот уже снял шлем, явив миру черные как смоль кудри и острую бородку с залихватскими усами.       Помоложе Таллена будет. И где тот запропал не ясно — о нем ни словечка гидра не услышала до сих пор. Как бы не сложил голову свою — и было бы за что. Долина и вправду дивная — дивно богатая.       Широко улыбаясь и смеясь, Григор соскочил с коня и пошел обниматься с местными старостами селения и подошедшими важными вельможами из Алисии. С последними он еще и раскланялся на павлиний манер — и так и эдак, и кренделей навыделывал, и расцеловались в обе щечки.       А девка, между тем, где-то затерялась, лишь иногда промелькивая среди толпы, что окружила строй спешившихся рыцарей, в свою очередь огораживающих своего сира от излишней давки. Вскоре обмен любезностями завершился, и дорогого во всех смыслах гостя провели к часовне.       На ее пороге Григор опустился на одно колено и приложил сжатый кулак к груди, поднимая голову в небо, к высившемуся золоту шпилю — оттуда столп света сиял и искрился, рассеиваясь много выше. И речь его произносилась: — Да выведет меня свет из печали к цели. Долг мой священный освятит и сохранит, когда разум мой темен и полон сомнений. И если забуду я, в чем моя судьба, и если рука моя ослабнет, просветление пронзит мою тьму и развеет. Покой священный скует меня снова, и путь мой станет неколебимым и ясным, как и должно быть всегда. И буду я проводник во тьме, и порядок восстанет над смутой. И если путь мой станет конечен, разум мой не канет вниз, а станет его острием. Ибо путь мой уже проложен, и выбор мой очевиден, и я буду помнить об этом и впредь.       Окончив на этом, Григор поднялся и вошел в церковь, вокруг которой выстроились его рыцари. Следом вошли городские вельможи, повторив тот же ритуал. Старосты деревни — две женщины в летах — колен не преклоняли, но тоже вошли следом. Внутри зазвучал клавесин, в этот раз строго и холодно, но недолго. Вскоре процессия вышла оттуда в обратном порядке. И в этот раз уже рыцари Белозары преклоняли колена и бубнили одни и те же слова, по одному шагая в церковь.       Что же они там делали? Гидра не видела. Празднество, слегка поутихшее из-за этого не совсем вписывающегося в настроение ритуала, с готовностью ожидающей толпы возобновилось, как только Григор зычно рявкнул на всю округу, вновь стерев примерную тихую серьезность с лица искренней улыбкой:       — Пусть жизнь расцветает в нашей Долине в последний раз в этом году! Пробуждение будет повторяться вечно, как рассвет сменяет ночь!       Радостный рев опять заполонил селение, и заиграла веселая музыка.       Шумно было невероятно. Среди песен и плясок начались поедания, казалось, годовых запасов пищи — вынесенные на площадь длинные столы составлялись вместе и ломились от кушаний. Вот только все они были исключительно овощными и фруктовыми.       Григор сменил пусть и парадные, но все равно тяжелые и неудобные латы на праздничный белый камзол, вышитый золотыми листьями. Сопровождавшие его рыцари также освободились от доспехов, хотя бердыши оставили при себе, все прочее скинув на оруженосцев, носившихся тут и там с подношениями для своих господ, да лишний раз протиравшими с них пылинки. Рутинную же охрану приходилось нести прибывшим вместе с вельможами стражами да отряженной «великой конницей» из Белозары, нет-нет, да объезжающих селение да стоящих тут и там на перекрестках, высматривая скорее не подозрительных особ, а излишне разудалых. Хоть им и никто не запрещал украдкой выпить чарочку-другую.       Впрочем, гидра не сомневалась, что где-нибудь в толпе таились искусники особых дарований, что хранили бдительный покой — таинственные коротенькие жезлы некоторых новоприбывших прозрачно намекали.       Постепенно кушанья на столах немного поредели. Когда ночь усыпала небо звездами, столы раздвинули. И женщины, в зеленых все нарядах, уже не молодые, но не отцветшие в седую старость, водили хороводы вкруг костра.       Под их песню наконец-то возымелось истинное действо — поднялся ветерок, раскачивая звенящие фонарики, вода в ручье вдруг обратилась в сотни капель, взмывших в небо и истаявших паром над костром, что мешались с его искрами, рассеивались всюду. И золотистая листва вокруг помолодела, вновь возвращая свой зеленый, сочный цвет. Луга, полные осыпавшихся стеблей, снова зацвели ярчайшими цветами — в последний раз, пока еще не столь крепки морозы по ночам.       А ведьмы продолжали танцевать под рукоплескания и восторги, а столы заполнили кувшины и бочонки, полные медом, браги, вин различных — кутеж-то только начинался.       Уже глубокой ночью, когда все могущие до ушей напились и разбрелись культурно высыпаться, остались лишь высококультурные же люди — за столом чинно беседовали вельможи, рыцари соревновались с ними в высоконравственном гублении из кубков медовухи да девки балагурили в сторонке, хихикая на них и что-то шепотом обсуждая. Что-то там, о том, кто лучше показал себя на танцах.       И одна лишь девка Изалия торчала с ними у края стола и явно чего-то упорно дожидалась, не слишком-то охотно участвуя во всех этих разговорах. И ведь ни с кем из них не танцевала.       Григор в центре действа, все ж таки выбрался в сторонку отдохнуть, с явным облегчением удаляясь прогуляться по темнеющей тропинке меж садовых кущ.       И прямо в сторону затона.       Остановился у деревьев, оглянулся, расслабленно прислонился боком к темной вишне.       Из-за пояса вдруг потянулась трубка.       Старый волк завыл ужасно далеко, но гидра не ответила ему — тени ночи были столь черны, что хоть она и пятилась, пока не погрузилась полностью в затон, тянущиеся головы ее остались незамечены и наблюдали меж стволов, среди листвы, кустов, стелясь к земле поближе.       Запахло травами, в которых гидра угадала расслабляющий букет. Трубка осветила красноватым цветом озабоченное думами лицо, но гидра и без того улавливала блеск встревоженного чем-то взгляда.       Был бы пьян, гидра б может и заговорила, притворившись какой-нибудь цветковой феей. Но оставалось только наблюдать, а меж тем, спокойно докурить ему не предвещалось — незаметно ускользнув из-за столов да пробравшись в темноту, приближалась к нему доселе терпеливо дожидавшаяся девка.       Гидра закатила все глаза. Ну конечно, никого попроще было не сыскать. Она-то уж наивно полагала, что девка ждет кого-то из конвоя. Или, может быть, дело тут другое?..       Девка сзади приближалась. Все медленней, все тише. Наконец, остановилась. Уже открыла рот, чтобы что-то там сказать, окликнуть, но вместо этого вдруг скорчила гримасу и заехала ему хороший подзатыльник — так что трубка чуть не вылетела из рук, а тот закашлялся и тихо разругался, резко отскочив в сторонку и едва не выхватив бердыш.       Гидра беззвучно похихикала и приготовилась послушать.       — Изалия?! Что ты творишь, — возмущенно и ошарашенно, в пол голоса произнес он, вглядываясь в ее искаженное противоречивыми чувствами лицо, чье выражение в темноте так и не мог рассмотреть.       Григор отступил на шаг, а девка осталась на месте, плотно сжав побелевшие вдруг губы.       — А что ты творишь? — спросила она тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Ты меня бросил!       — Я не бросал, Изалия, — ответил тот вполне уверенно, пытаясь успокоить девку. — И обещал, что позабочусь о тебе и о ре… Но та резко шикнула на него, едва только он хотел произнести последнее слово.       — Не о чем больше заботиться, — резко прервала его она и тут же побледнела, вдруг приняв мучительный вид. — Я пришла тебе сказать, что я потеряла ребенка. Доволен?       На мгновение повисла тишина, в которой слышалось лишь прерывистое дыхание девки и тихо дотлевала трубка в руках смешавшегося сира. Он уже собирался что-то сказать, но девка не дала ему, торопливо вываливая все, что хотела:       — Хочешь знать, как это произошло? Когда ты, весь такой… правильный! Сказал, что что никогда на мне не женишься, потому что это никогда не было возможно?       Девка резко замолчала, бледнея еще больше. Глаза зияли страхом, отчаянием и обреченностью, ровно тем же, какой гидра помнила в момент того, как девка хныкала, спасенная, на камне.       — Я… я утопилась, — произнесла она, как будто произнесла себе же приговор.       Во вновь повисшей между ними тишине окончательно потухла трубка, пустив последний тухленький дымок, пока сир Григор в этот раз был глубочайше поражен. Казалось, он и мысли не держал подобной, что будто бы могло такое вот произойти.       — Как?.. — донеслось от него хрипло и он, немедленно очнувшись, тут же к ней шагнул навстречу, бережно схватил за плечи. — Изалия, ты в порядке? Заче…       — Пусти! — девка грубо оттолкнула его обеими руками. Тот отшатнулся и, в полнейшем непонимании и искреннем расстройстве и переживании, забегал в темноте глазами по её лицу.       Девка зашмыгала носом и тихонько заплакала, плюхнувшись на колени в траву. Григор тут же оказался рядом, опустился на землю, трубку отшвырнув, и в этот раз крепко прижав девку к себе и чуть ли не по-отечески гладя по голове. Девка еще попыталась его отпихивать, но в итоге вцепилась намертво, лопоча что-то о том, как ей было страшно, какой он подлый трус и как она его ненавидит.       Григор же молча слушал, при этом приобретая черты уже не только тревожные, но и глубоко мрачные.       Гидра кисло наблюдала, ужасно раздраженная всем этим.       — Что же с тобой произошло? — спросил вдруг глупый сир совсем неосторожно.       — Что произошло? Ты что издеваешься? — тут же возмущенно отпрянула глупая девка, вытирая рукавом глаза.       — Нет, — покачал он головой. Одна ладонь его раскрылась, вызвав бледное свечение в руке. Он поднес ее к лицу глупой девки, напряженно вглядываясь, но она отпихнула руку в сторону. Тот лишь глубоко вздохнул, едва не разводя руками.       — Ты… ты меня обманул, — едва не вскрикнула девка и, спохватившись, перешла на свистящий шепот: — Говорил, что всегда будешь рядом. И все будет хорошо. А как только я узнала, что… в положении. Испугалась, поехала за тобой в чертов город. А ты… ты… да кто ты вообще такой?!       Девка почти прекратила плакать и в глубоком разочаровании, полнейшей боли и обреченной ненависти уставилась на него в темноту.       — Я абсолютно в тебе ошиблась, — подвела она итог дрожащим, отчужденным голосом.       А Григор становился все мрачнее с каждым словом. Будто его сжирала чернота.       — Я и был рядом. И остался, — тщательно скрывая собственную обиду, отвечал он. — И все было и будет хорошо. Но… Изалия, — он глубоко опечалено покачал головой. — Никогда и речи не было, чтобы я мог на тебе жениться. Ты же прекрасно знаешь — с тех пор, как род валькирий прервался, каждый сир Белозары скрепляет брачный союз с членами правящей семьи в Алисии. Так заведено. Таков порядок. Ради сохранения покоя Долины.       Девка молчала, слишком пораженная услышанным.       — За этим я и ездил в город, — добавил Григор, в очередной раз вздыхая. — Это было бы объявлено официально через месяц.       Девка все молчала, так что не дождавшись ничего в ответ, он продолжил очень осторожно:       — Конечно, я бы не оставил тебя в таком положении одну. Разве я способен на такое? Нет, — говорил он, а сам при этом хмурился и вновь мрачнел, задумавшись о чем-то и опуская голову, сам того не замечая.       У девки наконец прорезался голос, и она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.       — Да я ради тебя рискнула всем! Зачем я вообще… — горестно простонав, девка схватилась за голову. — Как же людям было б показаться?.. Вся моя жизнь… Я не этого хотела!       — А ты считаешь, будто я хотел, чтобы ты, не подумав, решила поступить с собой вот так? — не сдержав осуждения, ответил Григор, вновь поражаясь ее словам.       — Да ты и рад небось. И проблемы нет, ведь так? — в отместку выдохнула девка, злобно прошипев, на мгновение исказив испугом собственный же взгляд. И замолчала, притаившись.       — Изалия… — лишь донеслось осуждающе от глубоко оскорбленного подобным заявлением Григора. — Что ж… раз ты так считаешь…       Он неожиданно поднялся, от чего девка забеспокоилась и заморгала, глядя вверх.       — Тогда и я могу сказать, — продолжил Григор. — Что не раз рассуждал о том, правильно ли то, как мы поступаем. Прости, но… теперь, когда все дошло до такого, я вынужден признать, что все это было ошибкой. Моей ошибкой. Ты-то точно знала, чего хотела, — он тихонько, все еще по-доброму усмехнулся.       — А вот я… свернул во тьму уже давно, — произнес он уже совсем не весело, со все более захватывающим его мраком и раскаянием, расстилавшимся в глазах призрачным светом. — Относился ко всему излишне поверхностно. Подверг риску покой Долины, идя против заведенных порядков. И предал свою судьбу…       Изалия окончательно испуганно застыла, все еще сидя на коленях. А вот прежде вполне приятный внешне человек менялся на глазах у гидры, каменея ликом.       — То, что ты потеряла нашего дитя — это безусловно ужасно, — говорил человек все жестче и жестче. — Но то, как это произошло… Изалия.       Он застыл над ней, возвышаясь будто башня.       — Ты рисковала не только собой, ты погубила его собственными руками, — произнес он, будто оглашая ей вердикт. И отступил на шаг. — Я вынужден все это прекратить. Больше мы не будем видеться.       И тут девка вскочила так быстро, будто ее подбросила невидимая рука.       — Да сколько можно болтать о себе и своем вшивом благородстве! — взвизгнула она, уже и не пытаясь сбавить тон, и в отчаянии воскликнула: — Ты обманул меня! Я тебе поверила!       От ее вопля человек, казалось бы, пришел в себя и отшатнулся прочь. Но девка намертво вцепилась в его руки:       — Давай просто начнем все сначала, хорошо? Я… я просто столько всего перенесла, — залепетала она сквозь вновь хлынувшие слезы. Но, кажется, совсем этого не замечала. — Давай все исправим. Поженимся нормально. Я… я освою магию воздуха и… ии… воды. Все получится, я же тренируюсь. Другие девочки тоже научатся. Я…       Пока она все это сбивчиво лепетала, Григор немного колебался. Но недолго. Рука его сомкнулась на запястье девки:       — Изалия, я не могу более никому позволить свести меня с намеченного мне пути, — в глазах его плескался холодный белый отсвет. — Да, я позволял себе все это раньше, но теперь я как никогда уверен, что мне с него не сойти. И чтоб все это прекратить, я… уничтожу в себе тьму. Прости, Изалия.       Девка замолчала, с лица еще стекали слезы. Истерика закончилась внезапно, и девка с совершенно опустевшим взглядом просто резко выбросила свободную руку, стремясь отвесить кулаком в лицо.       Но тот перехватил удар и ее довольно грубо оттолкнул. Она шатнулась, чуть не врезавшись в дерево спиной. И тут же яростно вперед рванулась, на самом деле порываясь в драку. Но без толку — зачерствевший человек легко скрутил ее и припечатал ко стволу. Но девка вырывалась, извивалась и кусалась, упорно лишь желая как-то всыпать.       Гидра только раздраженно усмехалась во все нараставшем напряжении, назойливо зудевшим все больше с каждым мигом этих сцен. Не слишком ли уже? И эти странные свечения… не хотелось бы, чтоб он здесь тоже осветил все небо, землю. Гидру.       Головы тихонько двигались назад, назад, стелясь к земле поближе, отступая к зеркалу воды.       — Прекрати! Изалия! Хватит! Иначе… — источая, как казалось прежде, никак ему не свойственный леденящий гнев прохрипел Григор, а девка, видимо, отчаявшись совсем, вдруг резко плюнула ему в лицо и дико рассмеялась, хрипя не меньше:       — А к черту все, ты прав, — осклабилась она, совсем уже дичая. — Как закричу сейчас и…       И чужие руки неожиданно сомкнулись у нее на горле. Мерцая белоснежным взглядом, он давил на каждое произнесенное им слово, стискивая шею девки все сильнее:       — Не позволю… Больше… Себе… Забыть… Свет. Осветит… мне путь. Во…       И задохнулся сам, когда вокруг него сомкнулась чья-то хватка, вмиг оторвав от девки.       — Не переходи границы, человек, — раздался приглушенный, но странно жуткий голос, продиравший до костей.       С широко распахнутыми от шока белыми глазами человек лишь что-то сдавленно прохрипел, чувствуя, как заскрипели собственные ребра. Рука его сама схватилась за краснеющий топор. Гидра сорвала его, отбросив прочь.       — Тихо… — предупреждающе голос прошептал.       Но свет в глазах у человека лишь вспыхнул ослепительным огнем, лицо застыло в маске праведного гнева.       Пронзительная, ярко-белая вспышка озарила ночь, слепящими лучами пронзаясь сквозь деревья, явив на обозрение змеящиеся хищные головы, взревевшие от боли.       Красные глаза, наполненные жуткой злобой, зажмурились, избегая болезненно бьющего в них света. Раздался хруст — и человек обмяк. И вместе с тем раздался сиплый клокот, лишь пытавшийся кричать — то девка, округлив глаза, застыла в ужасе перед огромной тварью, наполовину скрытой в болотистой воде.       — Нееет, — просипела девка, не отрывая глаз от тела, все еще сжатого гигантскою рукой. Отчаявшийся взгляд зарыскал по округе. Завидев в белом свете темно-багряный блеск, девка кинулась туда.       Но гидре уж не до нее — слезящиеся взгляды все как один уставились поверх верхушек крон: из селения, завидев яркий свет и шум, уже мчались рыцари, похватавши лошадей. Пусть без доспехов, среди ночи, чертыхаясь и безрезультатно окликивая сира.       Что. Внезапно потеряли?!       Гидра, проклиная всех и вся, отшвырнула тело прочь, прямо под копыта приближавшихся всадников, надеясь выиграть время. Все головы опасливо смотрели в сторону треклятой часовни, мельтешащих рыцарей, часть из которых спешно уносила своего сира, а остальные ринулись навстречу свету, не щадя коней.       В селе уже все поднято вверх дном. Гидра лишь успела отодвинуться назад, под воду, туда, где постепенно затухавший свет уже не доставал. Стук копыт ворвался в ивняки, и всадников тотчас же встретили разинутые пасти всех восьми голов.       Лезвия мечей и топоров еще успели оцарапать головы ее и шеи, но в следующий миг люди уже бились об деревья и разбрасывались во все стороны.       А следом полетели кони. Их гидра не щадила — топила, разрывала, швыряла друг о друга, чтоб ни один не мог за ней угнаться.       Свист в воздухе — и слишком занятая гидра, сквозь стиснутые зубы зашипела, едва успев рвануться в сторону на слух. И тут же повернула раненую голову туда, откуда прилетел в нее заброшенный бердыш.       Вмиг окровавленная пасть оказалась прямо перед носом этой драной девки. Огромная рука болезненно сжала ее тело, отрывая от земли — и совершенно обалдевший взгляд девчонки вдруг пораженно растворился еще шире.       — Тты. Это тыыы. Тыы, чудовище! — просипела она еле-еле.       — Неблагодарная ты девка!!! — раздался разъяренный рев из пасти, перебив ее потуги мямлить. Красные глаза сверкнули лютым гневом. Гидра отшвырнула ее прочь, рванулась из воды, топчась по трупам лошадей, ломая ветви и деревья, спеша добраться до спасительной реки.