я просто хотела выпить кофе!

— Вы серьёзно? — шипела тренер на кухарку, которая растерянно размахивала руками. Это была её работа, и она уж точно не заслужила нападков тренера из-за того, что запасы кофейных зёрен лежат в подвале, и принесут их оттуда только через два часа по расписанию. — А вы не можете сходить? — но женщина снова развела руками, а потом продолжила натирать кухонный стол до белизны. — Но я не могу без кофе! — Тогда сходите сами. — Вы издеваетесь? — Тутберидзе уже начала метать молнии, и кухарка на редкость испугалась. Честно, она бы уже сама сходила и нарушила всю договорённость с девочкой, которая, между прочим, немало ей заплатила за это партийное дело. — Нет, склад открыт, могу вас проводить. Этери Георгиевна стояла посреди кухни отеля с ошпаренными глазами, часто моргая, пытаясь осознать всю ту ситуацию, что здесь происходит. Простите, Заслуженному тренеру России, что, обязанности грузчика выполнять? Но выбора у неё не было. Она всё это проходила: утро без кофе; срывание гнева на фигуристок, глаза призрака и потрёпанное состояние, а ещё сон на диване в «Ледовом». — Ладно, — решилась таки Тутберидзе, параллельно с этим снимая свои сапоги на каблуке, чтобы не навернуться в тёмном помещение, где, небось, ещё и крысы под ногами бегают. А она потом пьёт эту дрянь. Ненормальная женщина. Кухарка заулыбалась и, оставив своё увлекательное дело — натирание до дыр кафельного стола, направилась вдоль длинного коридора к самой обшарпанной двери в этом отвратительном кафе. Она каждое утро покупала здесь кофе, а сейчас ей говорят: «Нет, закончилось». Она примерно год назад нашла это место: единственное в округе, где кофе продают в семь утра. Он у них самый вкусный. Всё никак не может найти в магазинах таких вкусных зёрен. Женщина приоткрыла эту прекрасную рыжую дверь со сломанной ручкой, которая поддавалась лишь напору туловища, а закрывалась благодаря полностью обклееному скотчем косяку. Шикарное сочетание. — Вторая полка, кофе «Эксцельзе» (хоть знать теперь будет). Этери постаралась изобразить что-то вроде улыбки, но, сами понимаете, в семь утра… И сделала неуверенный шаг внутрь подвала. Одинокая лампочка, висящая над стелажём с фруктами и овощами, дарила этому месту малейшие лучи света. Хоть не так одиноко. Когда Этери перешагнула через три первые ступеньки, сзади услышала хлопок и поняла, что та самая ржавая дверь без ручки захлопнулась прямо за её спиной. Паника охватила всё тело, хотя она не привыкла показывать страх. Ненавидела его, ненавидела, когда он окутывал её. И сейчас ненавидела. Развернулась на все сто восемьдесят градусов и с ускорением босыми ногами подбежала снова к этой ненавистной двери. И как она может не открываться? Все попытки как-то выломать её или сдвинуть были тщетны. Этери посмотрела лишь в отверстие для ключа, но увидела сплошную кромешную пустоту. ¬¬¬ — Жень, там очень вкусный кофе. Поверь, это стоит того, просто принеси со склада немного зёрен. Поверь, Этери пьёт его залпом. Неприятное имя. Настолько неприятное, что моментально отпадает желание пить что-либо, хочется развернуться и пошагать в противоложную сторону от кладовой, но Диана вовремя реагирует на столь соблазительную мысль Медведевой и сжимает её плечи крепче. — Успокойся, принеси чуть-чуть кофе. — Что это за место, если гости на склад должны ходить? «Место воссоединения разбитых сердец» — уже хотела сказать Дэвис, но вовремя среагировала, что находится сейчас в неправильной компании, чтобы так правдиво шутить. Та самая кухарка, которую, как оказалось, звали Зинаида Аркадьевна, с любезностью приоткрыла уже знакомую ржавую дверь, которая у Жени сразу выразила опасение, но озвучить свои «мысли вслух» она не успела, потому что её моментально впихнули в эту коморку и захлопнули дверь. Её оставили одну в пропахшим плесенью месте. Ну как оставили… её всего лишь впихнули внутрь, и она кубарем скатилась вниз, прокатившись по всем семи ступенькам, задев все круги ада сразу, чтобы наверняка. И подняться она уже тупо не могло. Ныло всё тело. — Женя? Ей надоело это. Почему, когда она умирает, ей всегда мерещится этот голос? Почему, когда она прыгала этот каскад в этом грёбанном Саранске, она слышала это самое «Женя?». Почему, когда пыталась спрыгнуть с седьмого этажа из квартиры Джейсона, она слышала этот осуждающий и дрожащий голос: «Женя?». — Это ты? — уже не самая знакомая фраза. Женя просто смотрит в потолок и пытается сплюнуть новые глюки, которых не было раньше. Сглатывает. Громко. Слушает громкую тишину, сверля взглядом одинокую лампочку. Знала ведь, что не стоило верить этой засранке, а пошла за ней. Пошла на верную смерть. Ну хоть сгниёт в полном одиночестве. — Сильно ударилась? — чувствует ладони на шее. Обжигает льдом. Как будто окатили с ним пламенем: сгораешь, будучи пеплом. А она горит. Потому что это не очередное видение, не сон. Это наяву. И только касание этой мягкой руки с очень длинными пальцами и незамысловатыми узорами на ладонях могли вызывать в организме ураганы. Одно касание — и ты в тайфуне. Умираешь, не в силах и пошевельнуться, потому что боишься, что она уберёт ладонь. И тебе станет так же одиноко, как и эти грёбанные пять минут назад. — Этер-ри Георгиевна… Неловкое начало дня. Она говорит осторожно, шёпотом, чтобы эти глюки не кончались. Чтобы она продолжала гладить её шею, лоб и согревать своим теплом. — Да, это я… Не двигайся, видимо, больно лететь семь ступенек без права на передышку. Женя не верит. Диана закинула её в одну комнату с бывшим тренером… зачем? Помирить? Или… — А… — Женя неуверенно садится в нормальное положение, забыв о таком слове, как «стыд». Разве он когда-то у неё был? — Это вы всё построили, вы… Она ни разу не увидела её и боится посмотреть. Она боится того, что выдадут её глаза. Они способны на многое: они могут показать то, что не утихает годами, а могут выдать и слёзы, слёзы от боли, которую она получила после Олимпийских игр. Боль внутри. Но наружу она может выйти в любую секунду. — Вы захотели со мной помириться и подговорили Диану запереть со мной в одном подвале? Тишина. Кромешная. Этери боится сделать лишний выдох, чтобы прямо на месте не убить бывшую подопечную. Бывшую. Ненавидит это слово. — Ты с катушек слетела? Я думала, это ты меня здесь заперла, чтобы, наконец, извиниться… А я тут с тобой вожусь. Бейся, обо что хочешь. Этери раздувает щёки и отворачивается от девушки, снова улетая в свои мысли. И только потом она улавливает ключевое слово в контексте бесполезного текста Медведевой. — Ты сказала — Диана? Да, я так сказала и сболтнула лишнего. Да, наверное, ведь теперь мама, скорее всего, убьёт её ночью, а порохом от кремирования будет посыпать шкафчик Медведевой в раздевалке «Ледового». Его так и оставили пустым, нептронутым. Женя выдыхает, понимая бесполезность действий Дианы. Она, может, и хотела лучшего, но Медведева пробовала — пробовала извиниться перед Тутберидзе, отправляя ей букет посылкой, который, как оказался, в поездке потерял свою табличку, и Этери решила, что это от фанатов. Её конфеты, которые она оставила у двери, забрал случайный прохожий и всухомятку съел за дверью своей квартиры. А Медведь и вовсе не дошёл по посылке. И тогда Женя поняла — значит, не судьба. Значит они не хотят, чтобы эти двоя помирились. Значит, так надо. Значит, так решил Он. — Засранка, укушу её при следующей встречи, — Женя уловила смешинку со стороны Этери и улыбнулась сама. А потом, набрав побольше кислорода, который нарыла в ближайшем окружении, всё-таки немного повернула голову вправо и посмотрела на неё. Внутри всё замерло. Она прятала взгляды, не смотрела на неё в коридоре, не здоровалась с ней, и поэтому она не могла спокойно жить — найти тот ключик, который будет дарить ей воздух. Но она застряла в своих трёх стенах, а четвёртую просто не видит. Не может. Вокруг лишь полная тишина, и только она кричит сквозь толпу: «Жень?». Трудно сказать, но за год пустоты в её глазах, она шибко изменилась. Где та короткая улыбка, которую она видела всегда, когда Этери смотрела на неё? Где те шоколадные, холодные глаза, которые дарили ей тысячи мурашек? Сейчас они дарят тысячу хлопков по лбу, но смотрят внутрь, забирая всю энергию в себя. А ещё губы стали немного больше. То ли пять минут назад она тут целовалась с горячим мужчиной, то ли она их немного подкачала. Как много она пропустила. Как много она забыла узнать об этом мире. Как давно Этери не улыбается, смотря на Женю? Как давно блеск из глаз Этери превратился в чёрные пятна? Как давно внутри неё живёт не холод, не отстранённость к этой девушке, а пустота? Наверное, восемь месяцев. С такого самого седьмого мая, которое ненавидели многие. Как и её саму. — Я так изменилась? — небольшая ухмылка, и она прячет глаза, прикрывая их. Нечего туда смотреть, в них много боли. Нечего её ощущать девятнадцатилетнему хрупкому тельцу. Рано. — Нет… я не знаю. Женя сдалась. Ей стало резко лень притворяться, строить из себя обидчивую курицу, захотелось открыться, показать себя изнутри. Кто такая Женя Медведева, и что она хочет от этого мира. Хотя на эти вопросы она и сама не знала ответа. — А ты очень, — она не улыбалась, ухмылялась каким-то своим мыслям, которые Женя не должна знать. — Ты больше не моя Женя Медведева. Холодно. Ножом в грудь. Не твоя Женя Медведева… А чья? Я всё ещё принадлежу тебе, но ты ранила меня. Больнее, чем я тебя. Только ты не знаешь об этом. — Ну, чёлку отрастила… Почему сразу не ваша? — Ребёнок… — она точно говорила сама с собой, — ты не поймёшь. Я не чувствую тебя больше и не могу посмотреть в тебя. Ты скрываешь. — У вас научилась, — она не особо думала, когда говорила это. Ей сейчас было абсолютно все равно, потому что с ней рядом она вдруг потеряла всю ту маску, которую выстраивала вокруг себя восемь месяцев. Училась. — А есть, что скрывать от меня? — женщина снова ухмыльнулась. Она почти ни разу не посмотрела на Женю, просто она не открывалась. Не могла она найти ту весёлую и забавную девочку в ней. Ребёнок вырос. Но остался ребёнком. Её дочерью. Почти частью её. — Есть. И вы знаете, что… — Почему ты ушла? — перебила её тренер. Бывший тренер. Она догадывалась, что сейчас скажет Женя, но боялась этого услышать. Хотела постепенно. Постепенно уверяться в той информации, которую получала через Женю. Через её детскость. Через её неприкрытую душу. — Вы поставили труднее программу для Алины, вот и катаетесь с ней. Я зачем вам? — обида. В конце она не додержала голос, и он немного дрогнул. Дрогнул, как и ледяная стенка, которая выросла между ними за эти чёртовы восемь месяцев. У неё внутри что-то сломалось. — Жень, нога… — Нога? — она переходила на слёзы. Голос дрожал больше, а руки тряслись меньше. Одна радость. — Тупые отговорки! Я могла всё, лишь бы вы были довольны! Могла сделать любой прыжок, только помогите. А вы… Женя поднялась с ледяного пола, пропахшего тухлыми яблоками и кофе, и зарылась в своих волосах, но слабину она дала уже. Дала её. Этери сделала тоже самое, только уже в своих редких белючих кудряшках, и начала плакать. Так, как она делала на льду. Женя падала и начинала рыдать в волосы, а Тутберидзе повторяла за ней со стороны, и смех Жени было не остановить. Как и сейчас. — Не реви, — усмехалась женщина, парадируя голос Карлсона, — не реви, кому говорю. Улыбка сквозь слёзы. А потом Этери крепко обнимает свою фигурситку, наплевав на все обиды. — Я отправляла вам цветы, конфеты, огромного Медведя, но н-ничего до вас н-не д-д-дошло… Женя начала успокаиваться. Она перестала дрожать, как банный лист, а лишь сильнее зарывалась в тёплой белом пуховике Тутберидзе, который однажды запачкала своей красной помадой со слезами после проката. Сейчас произойдёт тоже самое. — Глупая, — она гладила такие знакомые волосы, которые ощущала вокруг пальцев на тех самых Олимпийских играх, — просто пришла бы ко мне, и мы всё обсудили. — Так я здесь. — Не своими усилиями. Этери отодвигает лицо Медведевой от её пальто, а потом просто накрывает губы Жени своими. Тепло. Внутри тепло, не снаружи. Впервые за год внутри неё не борьба льдин, а пожар. Горит лёд между ними, горит та стена, которую она так старательно выстраивала. Сгорает всё, и остаётся лишь забота и... просто любовь. — Юху! — они открываются друг от друга и видят Диану, обнимающуюся вместе с той самой культовой Зинаидой. Они даже подпрыгивали синхронно от счастья. — Засранка, — Женя, вытирая слезу с щеки, посмотрела на Диану с капелькой ненависти, но скорее дружеской, и та, сделав вид, что испугалась, отрывается от кухарки и со всех ног бежит прочь, забывая, как быстро бегает Медведева. — Я просто хотела попить кофе! — возмущается Этери, и они вместе с Зинаидой Аркадьевной выходят из этого помещения, которое теперь является самым важным для этих женщин — «Место воссоединения разбитых сердц ец».