Под стон танцующего бубна

Второй супруг Андрея Лукича был племянником мельника Яхова и звался Репием. Сей омега не отличался ни красотой, ни особым умом, зато брюхател на ура, правда, покамест, рожал лишь омежек. Андрей, глядя на него, носящего очередного омежку, отекшего и кисломордого, уже несколько седьмиц не в шутку, а всерьез подумывал завести третьего супруга — очень хотел альфенка, хоть одного. Ну смешно же, при двух супругах не иметь детей-альфят. Омежки подрастут и уйдут в другие роды — кому передаст нажитое поколениями Лукичей? Именно — некому. Тоска-печаль. Явление на подворье красивого светловолосого шамана в сопровождении подростка-альфочки он пропустил — спал. Спустился на кухню попить водички, узрел за столом незнакомого крепенького парнишку и удивился — кто, мол, откуда и что делает в моем доме. Зачесал, задрав рубаху, выпуклое дряблое пузо. Рядом с парнишкой сидел Павун, с улыбкой подливал чужаку в кружку из запотевшего кувшина квасок, ласково приговаривая — пей, внучек, пей, сегодня жарко. — Ждан, — представил Андрею альфочку. — Твой сын. Прошу любить и жаловать. — Сын? — Медведь давно никому не верил, поморщился. — От кого сын хоть? Какой-нибудь стареющий блудник притащил? Хренушки, не прокатит — я в юности по блудникам не шастал. По Ваньке сох, на других омег и смотреть не мог. Подросток возмущенно подскочил, Павун в испуге округлил выцвевшие от возраста, но по-прежнему зоркие глаза. — Ой ли, не мог, — возразил. — А кто в лопухах, на радость всему городу, чпокнул Намычьего Петю? Вот, держи теперь результат. Андрей уронил челюсть. Петю помнил прекрасно и ненавидел от души и сердца за порушенную семейную жизнь. Неужто тот вернулся спустя четырнадцать весен отсутствия? Ну чудеса. Небось, весь зазнавшися и топится в звонах, столичная штучка-дрючка — на хромой кобыле не подъедешь. — Ждан, значится, — альфа уперся в подростка тяжелым давящим взглядом. — А папаша твой где, Ждан? Чего-то я его на кухне не вижу… — Петр Намыч, — шепеляво ответил за юнца Павун, — отбыл к Ване на мыловарню лучины три-четыре назад, а перед тем, как отбыть, соизволил полечить мне поясницу прикосновениями. Очень, очень сильный, хороший шаман, Андрюш — я сам на ноги смог встать, сюда доковылял с палкой. «Папа встал? — Андрей икнул. — Точно чудо — впервые с зимы. Ну Петька, ну… отблагодарить нужно. Но возьмет ли звоны?» Павун вздохнул — не возьмет, я уже предлагал, ухватил прислоненную к стене палку и поднялся, кряхтя. — Стою, — сказал гордо. Сделал, мелко трясущийся, сгорбленный, усохший телом, к сыну маленький шаркающий шажок: — Иду, — и задребезжал счастливым смехом. Эх. Относительно недавно этот омега катался по дому бодрым колобком. Но как похоронил две весны назад внезапно умершего мужа, перестал есть, напрочь поседел и истаял, будто свечка. Превратился в морщинистого, норовящего развалиться на куски старика, и младшенький обожаемый поздний сынок Сашко не упас. — Папа! — Сашко ворвался на кухню и кинулся к Павуну, поддержал родителя подмышку. — О великий Эш! Ты же упадешь! Павун вовсе не собирался падать. Упер в пол палку, победно улыбался почти беззубым бесцветным ртом. — Не дождетесь, — фыркнул. — Я раздумал к мужу. Андрейка, втяни брюхо, не позорься перед Петькой. Он тебя другим помнит, молодым и куда как более стройным. Перешагнувший порог шаман прищурился, окинул заплывшего жиром альфача изучающим взглядом. Едва заметно поморщился и кивнул в знак приветствия. — Здравствуй, Андрей, — вздохнул, и в сузившихся зрачках красавца-омеги что-то необратимо погасло. — Ты… — он кхекнул горлом, — изменился. Очень. Андрею примерещилось, или в низком грудном голосе Петра Намыча прозвучало хорошо скрытое разочарование? Ваня вошел следом за шаманом, прислонился плечом к стене. — Понравился сын? — омега выглядел уставшим, но спину держал прямой. — На лицо — копия Пети, фигура твоя. Со временем расплывется. Андрей раздраженно дернул уголком рта: ты мне никакого не родил. Оправил на выпирающем пузе рубаху и мысленно проклял добавляющую возраста лысину. — Петр Намыч, — показал на вторую, незанятую лавку. — Присаживайтесь к столу. Чего хотите — квасу, чаю? Петя разомкнул сочные чувственные губы: чаю, и альфач по-хозяйски щелкнул пальцами — Вань, завари, уваж дорогого гостя. Ваня потер лоб тыльной стороной кисти. — Я с рассвета на ногах, — возразил негромко, — умотался и промочил сапоги. Кликни служку — заварит, — развернулся на каблуках и неспешно удалился. Андрей опомнился, лишь когда омега исчез. Опять, валенок, обидел супруга, и обидел зря. Поддался на уговоры родителей, взяв в дом Репия, тоже зря. Лучше бы вместо свадьбы тогда свозил Ваню в столицу, показал тамошним шаманам — общее дитя, неважно, альфочка или омежка, связывает. А, поздно — любовь к Ване давно разбилась вдребезги о Ванино же холодное равнодушие.

***

После чая с пряниками Петр Намыч распрощался с Лукичами, оставив сына отцу с о-дедом до утра, и отправился в гости к Коту, знакомиться с его сыновьями. Кот встретил брата у калитки. Извинился — дети удрали гулять и повел омегу показывать ему дом, точнее полдома — на другой половине жила другая семья. — Нам с мальчишками хоромы без надобности, — говорил альфа, открывая перед шаманом двери. — Комната для Вани, комната для Пети, моя, общая да кухонька — вполне достаточно. Петр Намыч по достоинству оценил опрятность обеих комнат детей и кухни, поцокал языком на царящий у Кота холостяцкий кавардак и милостиво позволил пригласить себя за накрытый чистой, сероватой от частых стирок скатеркой. — Что пить будем? — спросил у брата. — Пиво, медовуху, какую-нибудь ягодную настойку? Кот молча достал из шкафа две деревянные кружки и большую пузатую бутыль темного стекла. Вытащил зубами из бутылки пробку, разлил по кружкам слегка пенящуюся медовуху и уселся напротив шамана. Подпер кулаком подбородок. Альфач приятно пах свежей древесной стружкой, как и раньше, до женитьбы, смотрел без тени улыбки на красивом загорелом лице. — Теперь наконец пояснишь про хвою? — вздохнул. — По-моему, самое время. Выслушал недлинный рассказ омеги про сына, снова встал и заходил по кухне взад-вперед, заложив большие пальцы за пояс. — Понес все ж от Андрюхи, — сказал с грустинкой, не глядя на Петю. — А, к лучшему. У Лукичей зато теперь радость — наследник объявился, — резко притормозил и плюхнулся обратно на лавку. Не поинтересовался у брата, почему тот скрывал от родных факт рождения сына, странно кривил жесткий альфячий рот. — Выпьем за Ждана, — предложил, поднимая свою кружку. Петр Намыч согласился — выпьем, и выпили. Потом Кот стряхнул со скатерки ребром ладони крошку: — Ты, может, голодный? Дети сазанов пожарили. Есть напихавшийся пряников шаман не хотел, а вот напиться — пожалуй, да, хотел. Он давненько не позволял себе подобного — то некогда, то не с кем, то повода нет, ну и при Ждане особо не расслабишься. — Напиться? — Кот вскинул брови. — Сыновья вернутся, а мы лыка не вяжем и песни воем. Не, не сегодня. А хотя, — альфа почесал нос, — вполне могу на одну ночь отправить их спать к дедам на реку. — На реку? — удивился Петр Намыч. — Ага, на реку, — кивнул Кот. — Супруг мой, воробышек, был из лодочников. Забыл? Шаман не забыл, мотнул головой. — Тьфу, ёлки, — ругнулся, — конечно: лодочники — река. Прости, устал я, в мозгах сумбур. За твоих пацанят выпьем? Выпили за здоровье Котовых пацанят. — Долей, — Петр Намыч подвинул Коту почти пустую кружку. — И выпьем за нашу встречу. На душе у омеги было пусто и муторно. Возвращаясь в родной город, он ожидал чего-то другого, например, увидеть Медвежонка. Увидел и вдруг, толчком в солнечное сплетение, понял — не питает к этому лысому, обрюзгшему и наглому альфачу никаких чувств. Окружающий Андрея хвойный аромат перестал казаться чарующим, не манил затащить Лукича в лопухи. Потом — Кот и Ваня. Встретили как чужака и сами ощущались чужаками. Повзрослевшие, утратившие юношескую наивность и распрощавшиеся с когда-то волновавшими воображение мечтами. «Прекрати нытье, ты тоже повзрослел и изменился, — мысленно пришикнул на себя шаман. — Глупый мальчишка Петька, грезящий о поцелуях с Медвежонком, давно перестал существовать». Запах древесной стружки настойчиво лез в ноздри, обволакивал и успокаивал, и Петр Намыч через стол улыбнулся Коту. — Я от тебя отвык, — промолвил с толикой растерянности, поднося к губам кружку для очередного глотка. — Вроде, брат, но словно незнакомец. Вот что значит долгая разлука…