Катя, Катерина и Андрей

— Катерина! Ждановский крик разнесся эхом по этажу «Зималетто». Клочкова в приемной смазала ноготь, который старательно красила. — Не, ну чо так орать, — пробормотала она раздосадовано. — Катя! С грохотом распахнулись двери президентского кабинета. Клочкова смазала второй ноготь. — Виктория! — Жданов навис над ней, словно коршун. — Алый цвет ногтей уже давно вышел из моды. Постыдились бы, все-таки в модном доме работаете! Вика открыла было рот, чтобы напомнить любимому начальнику про чучело из его кладовки, но тут же его закрыла. Пусть медленно и трудно, но Клочкова училась на собственных ошибках. — Где Катя? — рявкнул Жданов, тут же забыв про злополучный лак. — Так ведь рано еще, — Клочкова ткнула пальцем на часы, — рабочий день еще не начался. — А ты тогда какого черта здесь делаешь? — заорал Жданов, являя собой картину типичного городского сумасшедшего. — Рабочий день еще не начался! Вика снова было открыла рот, и слова «так вы сами вчера под страхом смертной казни велели прийти пораньше» почти уже вырвались на волю. Но и на этот раз она промолчала. — Доброе утро, — чуть хрипловатый голос Пушкаревой показался несчастной Виктории спасительным криком петуха. Утро наступило, сейчас вся нечисть снова уберется прочь. И действительно, Жданов моментально изменился. Разъяренный самодур исчез, будто его и не бывало. — Доброе утро, — сказал он как-то неуверенно, — Катенька? Пушкарева вспыхнула и смутилась. Клочкова мрачно взялась за свои ногти: сейчас она могла бы канкан плясать в приемной, Жданов бы не заметил. — А я вот вас потерял, — глупо заулыбался Жданов. — На часы-то забыл посмотреть… Вы проходите, Катюш, у нас много работы. Дверь в президентский кабинет закрылась, и в приемной воцарилась мирная тишина. — Вся зарплата на валерьянку уходит, — пробурчала Клочкова себе под нос. Этот дурдом длился уже вторую неделю. Больше прежнего чудил Жданов, из блаженного идиотизма в мгновение ока впадая в неистовую злобу. Но чудила и Пушкарева, чье настроение менялось, как весеннее небо. Позавчера, например, услышав традиционное ждановское «доброе утро, Катенька» она не краснела и не смущалась, а холодно кивнула и промаршировала к кабинету, четко печатая шаг. А три дня назад так отбрила начальника, что Клочкова даже записала её слова себе в блокнотик, авось на будущее пригодится. *** В кладовке царила идиллия: Катя сидела на стульчике, примерно сложив руки на коленях, а Жданов стоял перед ней навытяжку, как солдат на посту. — Отдохнула, Кать? Я тебя вчера так поздно домой привез… Она кивнула, опуская счастливые, горящие глаза. Жданов с облегчением присел перед ней на корточки, уткнулся лбом в её колени. — Каать, я так рад тебя видеть… Катька! До завтрашнего утра можно было расслабиться: этот день обещал быть спокойным и во всех отношениях приятным. Жданову редко так везло, чтобы Катя приходила два дня подряд влюбленной в него. Он вздохнул, слегка потерся щекой о Катину юбку, и Пушкарева покорно принялась гладить его волосы. От этого становилась чуть легче. Совсем немного. Нужно будет придумать, что сказать Кире, чтобы снова освободить себе вечер. Но врач сказал — не нервировать пациентку, вот Жданов и не нервировал. С положительными эмоциями тоже лучше было не перебарщивать, и приходилось балансировать, как канатоходцу над минным полем. Нельзя, чтобы у Катерины поднялось давление или слишком участилось сердцебиение. *** Вот уже вторую неделю, как у Жданова появился самый страшный враг: Катина аневризма. Аневризма была тварью хитрой и злобной, разместившейся в таком труднодоступном участке головного мозга, что только один нейрохирург в целой Москве согласился попробовать её удалить. Доктор Иванов, который сейчас пребывал на больничном с переломами обеих рук. И было совершенно непонятно, сможет ли он снова взяться за скальпель. Жданов молился, чтобы смог. И чтобы эта аневризма не разорвалась раньше времени. И чтобы Катя не убила сама себя от любви к Жданову или от ненависти к нему же. Потому что бомба в Катиной голове мало того, что глубоко запряталась, так еще и давила на какие– то очень важные участки головного мозга, переключая свою хозяйку туда– сюда во времени. Этим утром проснулась в своей кровати милая девочка Катя, которая провожала Жданова в Прагу. А завтра в этой же кровати проснется злобная фурия, которая Жданова из Праги бы встретила. Если бы он улетел, конечно. Но он не улетел, а Малиновский отличился, и теперь Жданов только уныло утешал себя тем, что вариантов Кати всего два. Хотя, конечно, было бы во сто крат лучше, если бы по его кабинету ходила еще не влюбленная в него Катя. В смысле — хуже для её аневризмы. Самое удивительное было то, что болезнь совершенно не мешала Кате работать. Про инструкцию она то помнила, то не помнила, а про текущие банковские дела — и не думала забывать. Работала, как всегда. Менялось только её отношение к Жданову. Окружающие отмечали, что Катя ведет себя странно, но всех глубин этой странности не понимали. В курсе были только самые близкие: Валерий Сергеевич и Зорькин. Ну и Жданов, конечно, потому что лично Катерину на медосмотр и отправил. А что знает Жданов, про то и Малиновский в курсе. А вот Катя ничего про то, что происходит у неё в голове, не знала. — Прорвемся, — сказал Жданов Катиным коленям. — Мы ведь прорвемся, Катенька? Вместо ответа она наклонилась и быстро поцеловала его в макушку. И покраснела. *** Кира ощутимо мешала. Жданову сейчас вовсе было не до Киры, но её нельзя было оставлять без присмотра. Бросит её сейчас Жданов, так она сразу полетит к Катерине и начнет её допрашивать. В лучшем случае. В худшем — обвинять. — Прикует Пушкареву к батарее и давай Киркорова крутить без остановки, — Малиновский понимающе закивал головой. От ждановского бесконечного нытья он ощущал в себе тягу к алкоголю, разврату и агрессии. — План такой, Малиновский: Киру любить, Катю не нервировать, к совету директоров готовиться, показ проводить. И каждый день навещать доктора Иванова с апельсинами и творогом. Чтобы быстрее поправлялся. Но этого Жданов вслух говорить не стал. — Отличный план, — одобрил Роман, раскатывая по кабинету в кресле, — где бы впихнуть в твое расписание прием у психиатра? Палыч, ты рехнешься от жизни такой. Впрочем, Боливар не выдержит двух психов сразу… — Рома! — Да молчу я, не кричи… Жданов, у тебя горло по вечерам от собственных воплей не болит? — Не болит, — отрезал Жданов, ногой останавливая кресло вице-президента. О том, что операция может иметь летальный исход, Жданов запрещал себе думать. Отгонял эти мысли так же, как собственную совесть, которая так и норовила его укусить за душу всякий раз, когда влюбленная Катя доверчиво прижималась к Жданову. В общем, нельзя было сказать, что дела у Жданова шли хорошо.