Грязный секрет

Эсмеральда медленно закрывает глаза. С каждой секундой, что она упирается выпяченными лопатками в ледяную кафельную плитку на стене, дыхание становится всё более и более рваным, и этот трепещущий ком в горле давит всё сильнее и сильнее. В этой тёмной холодной ванной есть лишь она и тонкая пачка новых лезвий. Есть лишь горечь от непонимания, какой-то необъяснимый страх, внутренние демоны, они же воплощения всех её болезней, какая-то обида на окружение и саму себя, одиночество и противная влага предвкушения между ног, уже насмешливо дающая о себе знать. Эта запертая тесная комната помнит все её истерики, вызванные душевной болью и блаженством, помнит и молчит об этом, как не смолчал бы ни один человек. Поэтому она предпочитает говорить со стенами, кричать им, заливаться слезами и наслаждёно мычать, снова и снова, день ото дня, в этом маленьком укромном месте. Её единственном укромном месте. Она раскрывает покрытые свинцовой синевой веки и сглатывает завязь слюны, скопившейся во рту, а потом тянет дрожащие костлявые пальцы к своему единственному способу выпустить всё наболевшее наружу. Упаковка противно шуршит в руках, сначала медленно её открывающих, затем нетерпеливо рвущих. Так резко и порывисто, что тишину окончательно развеивает звяканье упавшего на пол желанного содержимого. Этот сладкий звон даже заставляет на мгновение улыбнуться. Откинуть оболочку и опуститься к мерцающим отблескам металла, ловящим свой свет от включенного телефона с какой-то плавно переливающейся подвижной абстракцией. Теперь же она вновь вжимается в стену, смотрит в потолок так печально и смущённо, сжимая пальцы свободной оголённой руки в кулак, от чего на бледной её фарфоровой коже проявляются тонкие паутинки мутно голубых вен. Практически незаметных из-за грубых частых рубцов, вновь рассекающих ни в чём неповинную плоть, как будто это было вчера, позавчера, неделю или месяц назад. Все следы её слабости и стыда остаются с ней, в отличие от мельтешащих в коридорах людей, искоса глядящих ей вслед, шепча своё едкое... «Больная мазохистка». Эсмеральда жмурится, кривится, шипяще втягивает воздух сквозь сжатые зубы, пока по вертикали её тонкой конечности ползёт длинный порез. Так глубоко, так больно, что хочется выть. Выть от наслаждения... Кровь сочится от локтя к запястью, ощутив свободу, а она, почувствовав её же, испускает свой первый тихий скулёж, моментально растворившийся внутри этого замкнутого пространства. В нём отразилось столько эмоций, скрытых в глуби грудной клетки, от чего невольно на ярких зелёных глазах наворачиваются уже ничем несдерживаемые слёзы. Всхлипы мешаются со сдавленными стонами, солёные прозрачные капли мешаются с алыми, когда на трясущейся руке возникает два новых пореза, пересекающих старые шрамы и самих себя. Так чертовски хорошо и грустно. Так отвратительно. Так приятно. Она стукается затылком о стену, откинув голову, в которой тут же расплывается болезненный шум. Но даже от этого она ловит удовлетворение. Всё сейчас – одно сплошное удовлетворение. Прикусив губу, жертва собственной зависимости тяжко и обрывочно дышит, орошая белоснежное дно ванной густой горячей кровью из разорванных собственными ногтями ран. Воздух тяжёлый, пропитанный каким-то острым железным и липким сладковатым запахами. С каждым вдохом его в теле становится всё жарче. До такой степени, что кажется, будто кожа плавится в этой громоздкой одежде, закрывающей все её откровения. Момент за моментом пролетает, пока она уходит прочь, сначала в виде толстовки, потом кофты, чьи рукава перепачканы красным, наконец, штанов, всего лишь неуклюже спущенных до колен. Они оставляют её в постыдно привлекательной своей неполной наготе, демонстрирующей ещё больше рубцов прошлых самоудовлетворений. Каждое из них сопровождается слезами. И сейчас она рыдает, выпуская вместе с жизнью из дыр на коже всё, что накопилось за день. Каждый полный отвращения взгляд, каждую уничижительную свою мысль и чужое слово, ненависть к себе просто за то, что существуешь и не можешь радоваться ничему кроме возможности ловить эйфорию от собственных страданий. Она не знала, почему испытывает этот негатив. Из-за ненормального отца ли, чья слава ежедневно сыпется на неё горой неуместных шуточек, из-за безразличной мамаши, которую волнует лишь отражение собственного глаза в зеркале, из-за шумных, непонятно чем озлобленных одноклассников, вторгающихся в её пространство так яростно, что хочется просто перерезать их всех запрятанным в пенале канцелярским ножом. А может она просто с ним родилась, и это лишь своеобразная форма очередного душевного расстройства. Становится так невыносимо терпеть, что эта же искалеченная рука неуверенно скользит по плоскому животу, чтобы, в конце концов, проникнуть внутрь белья и надавить на пульсирующий комочек нервов, в попытке ощутить хоть каплю настоящего человеческого удовольствия, заменить гнетущее чувство "никомуненужности" всё ещё неумелыми ласками. И пусть ей сейчас от себя омерзительно, она всё же мучительно улыбается каким-то глубинным фантазиям, помогающим держаться в том потоке сумасшествия, в который она сама себя загоняет. Как хорошо, что есть боль. Как хорошо, что есть эта комната. Без этого всего её бы не было. Точно бы не было... Ещё несколько минут дёрганых движений пальцами, и она буквально кричит от пронзительной судороги. Истерические стоны ещё звучат какое-то время в унисон с хлюпаньем и еле слышными ударами капель её жидкостей об пол, и вот всё снова исчезает, оставляя такое долгожданное опустошение. Уж лучше оно, чем невнятная грусть. Эсмеральда бессильно скатывается по стенке на пол и устало обнимает свои колени, вслушиваясь в пустоту и слабость истерзанного тела. Чуть ли не до обморочного состояния доводит этот экстаз. Когда-нибудь её организм точно не выдержит, ну а пока он в состоянии медленно уничтожать себя – её душа будет в порядке. И, вероятно, завтра ванная снова сохранит очередной грязный секрет, рассказанный без единого слова. А пока было бы неплохо найти бинт.