No Faraway Shore

Баки девяносто шесть, и есть лишь две вещи, о которых он сожалеет. Точнее, не совсем так. Годы, содержащиеся в его памяти, покрыты налётом ржавчины времени и тенью боли. Он рассказывает о тех временах, делая из них поучительную историю о том, что бывает, когда захлёбываешься тем, что не можешь контролировать, зацикливаешься на прошлом настолько, что становишься не в силах расстаться с ним. Он говорит обо всём этом, и история обычно заканчивается тем, что Пегги Картер подходит и бьёт его в челюсть настолько сильно, что даже спустя шестьдесят лет кость иногда ноет на плохую погоду. Есть некоторые вещи, о которых он бы хотел знать заранее: что акции Apple будут расти, что нужно инвестировать МакДональдс, пока есть такой шанс, что пузырь доткомов лопнет, что Никсон — лжец. Он хотел бы знать, что в Далласе в тот день в окне засел снайпер, чтобы он мог сделать больше, чем отвезти мёртвого президента в больницу. Но среди всех этих событий есть только две вещи, которые Баки реально хотел бы изменить, будь у него такая возможность. Он грезит об обоих, особенно в снежные месяцы. Он всегда знает, какой кошмар выбьет его из сна на первый снег. Закрывая глаза, он практически чувствует гул поезда под подошвой ботинок и холодный воздух в лёгких. Сон каждый раз сбивает его с толку: сначала он стоит на ногах, и Стив поворачивается к нему с улыбкой, а в следующий миг Баки видит ярко-голубую вспышку. Во сне он смотрит вниз, и его руки нет, будто её отрубили топором на уровне плеча, всё вокруг заливает кровь, весь вагон — стены, пол и потолок, и Стив тонет в ней, тянет к нему руки, и умирает вместе с ним. Он просыпается от собственного крика, весь в поту. Его плечо тревожно пульсирует. В тот день в поезде его рука была изуродована — кости размолоты, мышцы разорваны, артерии повреждены. Когда стену вагона (вместе с его рукой) разворотило выстрелом, Стив сделал из своего ремня жгут, ругаясь, молясь и плача, пока Баки истекал кровью у него на руках. Тогда они этого не знали, но Баки не отдал душу Богу лишь потому, что у него по венам текла гидровская версия сыворотки. До этого Баки всегда представлял что-нибудь романтичное, например, ему удалось продержаться до помощи врачей потому, что Стив никогда не проигрывал, и он решил не проигрывать тоже. В лучшем сне о том несчастном моменте Баки представляет, что уворачивается от выстрела или вовремя замечает солдата Гидры. Ему снится, как он стреляет врагу в голову раньше, чем тот успевает зарядить оружие. Ему снится, как Стив улыбается, и они целуются под грохот колёс поезда. И хоть от первого сна он просыпается, крича от ужаса, второй для него хуже любого кошмара. Потому что после него он просыпается в слезах, ощущая себя так, будто его сердце разбилось на части. Вот только никто не держит его за руку и не пытается успокоить объятиями. Этот сон всегда начинает в кабине самолёта. Детали размыты, скрыты в полумраке и наполовину состоят из старых фото и описаний и воображения Баки, потому что он никогда не был внутри. Стив здесь, напротив, у размытого ветрового стекла, за которым — бесконечный снег и лёд. Он яркий, словно маленькое солнце, но лица его Баки не видит. В этом сне Стив разговаривает с Пегги. Иногда его слова совпадают с записью, которую Баки слушал, наверное, тысячу раз, а иногда это просто бред сумасшедшего, взятый из головы Барнса. В настоящей записи Стив говорит: "Передай Баки, что я люблю его, и прошу прощения. Он самый лучший человек из всех, кого я когда-либо знал". Затем его голос звучит надтреснуто: "Пегги, прошу, позаботься о нём. Он был рождён для великих дел". Во сне Баки ни разу не слышит ответа Пегги. Вместо этого он слышит визг двигателей самолёта, а следом грохот и треск разбитого стекла, шум поднимающейся воды и хруст льда. Он всплывает легко, как ничего не весящий призрак, пока Стив барахтается внизу, пытаясь выбраться из тонущего самолёта. Он видит, как движения Стива становятся всё более резкими по мере того, как заканчивается кислород, а затем его тело содрогается, борясь за воздух. Во сне Стив всегда не сводит с него взгляда до тех пор, пока последняя искра жизни в его глазах не гаснет. Наверное, он хочет сказать: "Ты должен был быть здесь, рядом со мной. Почему ты позволил мне умереть в одиночестве?" Затем последние пузырьки воздуха покидают лёгкие Стива, а глаза стекленеют, всё ещё глядя на Баки, как на предателя. Каждый раз Баки плачет, просыпаясь. Так что Баки Барнс сожалеет лишь о двух вещах: об оторванной руке, из-за которой ему пришлось лежать в Нью-Йоркской больнице, и что из-за этого он не находился на самолёте Гидры, когда Стив утонул. Когда люди спрашивают, жалеет ли он о чём-нибудь, а сейчас они спрашивают это довольно часто, он всегда говорит только о руке. Он говорит, что если бы в ту долю секунды был чуть-чуть быстрее или умнее, то, возможно, смог бы изменить историю. О втором сожалении он не говорит никому, заперев на замок у самого сердца. Тёмными послевоенными ночами он плакал об этом на руках Бекки, позволяя ей гладить себя по голове и крепко обнимать. Не считая её, он никогда больше не упоминал об этом — ни в бесчисленных интервью и дебатах, ни на одном выступлении, в которых он участвовал за всё это время. Когда он решил заняться политикой (всего лишь спустя восемнадцать лет после того, как Пегги сломала ему челюсть, привела Бекку, и они вдвоём сказали ему, что Стив не хотел бы, чтобы он спустил свою жизнь в сточную канаву), то прекрасно знал, что люди обязательно спросят его о Стиве, о том дне, и он всегда давал хорошие ответы. Долгое время он пытался вообще не говорить о том дне, но когда ты являешься публичной личностью и представляешь интересы общества, люди хотят видеть, как ты обнажаешь перед ними душу. Второе сожаление он называет "переломным моментом своей жизни". Это частично так, он годами захлёбывался скорбью, гневом и жалостью к себе; его разрывало на части от противоречивых желаний встать и начать новую жизнь или лечь на пол и просто сдохнуть. Однако, когда он всё же выбрал бороться (не без помощи Пегги и Бекки), он сделал это как раз из-за сожаления. Пока самый дорогой для него человек произносил свои последние слова и топил самолёт в океане, Баки беспомощно валялся на больничной койке, не в силах ничего исправить. Страх вновь быть оставленным позади и необходимость соответствовать последним словам Стива вели его вперёд на протяжении всей карьеры. Конечно же, запись последнего момента жизни Стива слышали все. Этот звуковой фрагмент со времён войны воспроизводили тысячи раз как пример американского мужества и стойкости. Баки побывал на множестве теле- и радиошоу, где ведущие включали эту запись, напоминая обо всём, что он потерял, и напоминая публике, что Капитан Америка в последние минуты жизни говорил о Баки Барнсе. — Вам всё ещё тяжело слышать эти слова? — спросил его однажды ведущий одного утреннего шоу, когда он баллотировался на пост губернатора Нью-Йорка. — Да, до сих пор, — признался Баки, сглотнув комок в горле. К тому времени он уже более-менее научился держать лицо. — И не думаю, что однажды станет легко. Разумеется, это было до того, как весь мир узнал, что они были влюблены друг в друга. Баки предстал перед широкой общественностью как гей, когда переизбирался на второй срок в качестве губернатора. Это было в девяностых, к тому времени Баки решил, что больше не может хранить эту тайну. На тот момент Наташа уже была главой его службы безопасности (она бежала из России в 1996 году, и Пегги посоветовала Баки взять её на работу, потому что, по её словам, они как две капли воды), и она была в ярости, считая, что он пошёл на неоправданный риск. Она была на взводе в течение нескольких месяцев. Баки был приятно удивлён, когда большинство избирателей поддержали его, хоть и были некоторые угрозы. Возможно, будь он губернатором не Нью-Йорка, а какого-нибудь другого штата, история была бы совершенно иной. С другой стороны, после оглашения полной версии последних слов Стива, люди начали спекулировать на эту тему. Три дня спустя Баки дал "Нью-Йорк Таймс" тщательно отредактированное интервью с подтверждением. Оставшееся время предвыборной кампании занимали в основном вопросы о Стиве. Внезапно Баки стал не просто "доверенным лицом и лучшим другом Капитана Америки" но и его "тайным любовником". Пегги опубликовала заявление, в котором говорила, что всегда знала об их тайне (это действительно так — Стив не смог бы солгать симпатичной девушке даже ради спасения своей шкуры), и что она рада тому, что теперь люди могут быть более открытыми. Пегги вышла замуж за великолепного мужчину по имени Томас Мейер, и у них родилось множество детей, внуков и один правнук. Все они были невероятно обаятельны и чертовски умны, Баки их даже немного боялся. Бекка отнеслась к новости совершенно спокойно — поцеловала его в обе щёки, пока её муж медленно переосмысливал картину мира. И его племянницы и племянники, в большинстве своём взрослые, тоже его поддержали. Мальчик, которого Бекка назвала Стивеном, прислал ему письмо из Калифорнии, в котором говорил, что всегда гордился своим тёзкой, а теперь гордится ещё больше. Когда у них с женой в том же году родился сын, они назвали его Джеймс Грант. Баки не смог сдержать слёз, узнав об этом. К тому времени, как Баки завершил свой третий срок и решил вкусить немного простой жизни, их со Стивом провозгласили величайшим историческим гей-романом со времён Александра Македонского и Гефестиона. Иногда было тяжело видеть, как все его драгоценные, тщательно оберегаемые воспоминания вытаскивают на всеобщее обозрение, но внутри Баки был тёплый огонёк, который согревал его всякий раз, когда он говорил о Стиве. Возможность свободно высказаться после многих лет пристального наблюдения за каждым словом стала настоящим прорывом. В возрасте восьмидесяти семи лет он написал мемуары, чувствуя себя древним и уставшим до мозга костей, хоть и выглядел так, будто ему не больше двадцати восьми. В течение нескольких месяцев книга находилась в списке бестселлеров "Нью-Йорк Таймс". Когда он отправился в книжный тур, то удивился, сколько мужчин и женщин подходили к нему и рассказывали, как его история придала им смелости быть самими собой. Стив был бы тронут. Баки никогда не планировал стать президентом. Хотя, если быть честным, у него вообще не было никаких планов, он просто хотел сделать что-нибудь хорошее, прежде чем воссоединится со Стивом на том свете. Но сыворотка не позволила бы ему уйти так просто — и вот он здесь. После битвы за Нью-Йорк люди поняли, что опасность подстерегает их не только в их собственном мире. Принимая во внимание политическую карьеру Баки и его борьбу с Гидрой на Второй Мировой, люди решили, что он — именно то, что нужно стране. Это был непростой выбор. После нескольких лет на государственной службе Баки наслаждался жизнью простого человека. Он переехал в Башню Старка и вновь принялся за то, что всегда получалось у него лучше всего — гонялся за злодеями, где бы они от него ни прятались. Было трудно отказаться от ощущения свободы, что даровала такая жизнь. До того, как он объявил о своей кандидатуре на пост президента (это было сразу после вторжения на Землю армии инопланетян под предводительством Локи), он отправился в Гренландию, и там взял корабль, чтобы выйти в Атлантический океан. Капитан привёз его к месту, где, согласно координатам, в последний раз приборы видели Стива, и Баки вышел на палубу один, оставив Наташу в каюте. Волны бились о борт, вторя завыванию ветра. Его щёки покраснели от мороза, и он чувствовал, как замерзают слёзы. Вода вздымалась, обнимая корабль белыми пенными руками, распадаясь на капли, словно взрыв. Баки мёртвой хваткой вцепился в ограждение, наклоняясь так низко, как только возможно. Они с Говардом плавали сюда каждый год, пока тот не умер. И каждый год, когда их попытки найти затонувший самолёт оказывались бесплодными, он склонялся над водной бездной и задумывался о том, чтобы прыгнуть туда, позволив горю и мукам совести утянуть себя на дно. Он бы наверняка промёрз до самых костей. Его зрение затуманила бы солёная вода, а течение утянуло дно, забрав бы его в то единственное место, где он всей душой желал быть. Он представил, как, задыхаясь от недостатка кислорода, увидит корпус огромного самолёта, увидит, наконец-таки, светлые волосы Стива. Он думал, что так найдёт желанный покой. — Стив, — всхлипнул он, 94-летний и измученный. — Как бы я хотел, чтобы ты был здесь. Чтобы ты гордился мной. Он склонил голову, вознося молитвы человеку, который не мог теперь их услышать. — Я люблю тебя. По прибытию домой он объявил, что баллотируется в президенты, стоя на крыше старого бруклинского дома, в котором вырос, со следами инопланетной атаке на фасаде. С одной стороны стоял Тони Старк, а с другой — Пегги Картер, Наташа залегла на снайперской позиции где-то повыше. — У меня был друг, — начал он, и толпа внизу подбодрила его криками и хлопками. — Он никогда не сдавался и всегда защищал тех, кто не мог защитить себя сам. Я старался всеми возможными способами оправдать его наследие, сделать так, чтобы он мог мной гордиться. И для меня будет большой честью, если вы поможете мне в этом и позволите служить вам в качестве президента. Он победил, хоть и не абсолютным большинством голосов, а с небольшим перевесом. Это было неожиданно, учитывая, что он был первым открытым геем среди кандидатов. И теперь воздушные шарики взлетают в небо, с которого сыплются конфетти, и толпа приветствует нового президента Соединённых Штатов — Джеймса Бьюкенена Барнса. В день инаугурации Бекка держит Библию, на которой его приводят к присяге, и Баки делает всё возможное, чтобы думать только о тех, кто сейчас с ним, а не о тех (точнее, о том), кого здесь нет. Баки никогда не думал, что быть президентом — легко, но спустя четыре месяца он чувствует, что вот-вот сломается пополам от груза ответственности и осознания, сколько дел ему предстоит. Он может поклясться, что сыворотка — единственная причина, по которой он ещё не облысел от стресса. Поспать больше пары часов теперь удаётся редко, но он всё равно чувствует, будто ничего не успевает. Хотя Баки не может не признать, что эта работа — важная, тяжёлая — ему очень нравится. Поэтому, когда Николас Дж. Фьюри, директор ЩИТа и главная заноза в заднице, игнорируя всяческий протокол, появляется в его кабинете с Тони Старком за спиной, Баки больше злится на срыв графика, чем на их наглость. За ними маршируют два агента в тёмных очках и с чёрными кожаными портфелями, мрачные и похожие на тех чуваков из фильма "Люди в чёрном". Борт номер один* уже ждёт на посадочной площадке, и Баки чертовски опаздывает, у него нет времени на праздные разговорчики. — Господин президент, сэр, — приветствует его Фьюри. Тони садится на диван, закидывая ноги на журнальный столик. — Господин президент, — вторит Старк, и почему-то в его голосе слышится сарказм. Баки откладывает в сторону ручку и устало потирает глаза. В такие моменты он почти чувствует, как у него на висках прорастают седые волосы. — Что у вас опять случилось? Сверхсекретная военная операция в Нью-Мексико? Пришельцы снова атакуют Нью-Йорк? Фьюри обменивается взглядом со Старком и медленно присаживается рядом. Его лицо с одним-единственным глазом странно искажается, и Баки не сразу понимает, что директор ЩИТа пытается проявить сочувствие и тактичность. У Баки внутри что-то переворачивается. — Что-то случилось с детьми? Или с Беккой? — резко выдыхает он, чувствуя, что его сердце ускорило бег. У него четыре племянника, пять племянниц, восемь внучатых племянников и десять внучатых племянниц (и одна правнучка на подходе). Последний раз, когда он с ними общался, все были живы и здоровы, но... — С ними всё в порядке, сэр, — успокаивает его один из помощников Фьюри. — Тогда почему вы здесь? — Да скажи ты ему уже, Ник! — нетерпеливо восклицает Тони. — Театральщина не улучшит ситуацию, а ты ведь знаешь, как я люблю хорошее шоу. Фьюри достаёт из кейса папку с документами. — Господин президент, мы нашли самолёт Капитана Америки, — торжественно объявляет он. Баки машинально переводит взгляд на рамку с фотографией Стива, стоящую на столе. Это профессиональный портрет, сделанный во время гастролей Стива. Когда Барнс баллотировался на свой третий срок в качестве губернатора, несколько историков подошли к нему около ступеней Нью-Йоркского университета, когда он выступал со своей предвыборной кампанией, и вручили ему это фото. Оно было старательно окрашено специалистами. Неизвестному художнику почти правильно удалось передать голубизну глаз Стива. — Спасибо, что сказали, — говорит он, и даже слегка гордится тем, что его голос почти не дрожит. Он поворачивается к гостям спиной, окидывая взглядом дорогое дизайнерское кресло и дубовый стол, думая о том, чего он достиг, потому что смерть забрала у него Стива слишком рано. — Я... я хотел бы немного побыть один. Он вспоминает, как вглядывался в глубокие, тёмные воды Атлантики, мечтая оказаться на дне, рядом со Стивом. — Баки, он жив, — раздаётся голос Тони прямо позади него. На сегодняшний день Старк — единственный, кто зовёт его так. Говард тоже звал его этим прозвищем, вплоть до самой смерти, и Тони отказывался звать его как-то иначе, даже когда повзрослел. Он был удивительным ребёнком, и стал не менее удивительным взрослым, несмотря на невыносимый характер. — Мы не хотели говорить тебе, пока сами не были уверены. Это грандиозный научный эксперимент, даже для гения вроде меня. А у тебя и без того забот полон рот. Но он... — Жив, — кивает один из безымянных агентов Фьюри. Он протягивает папку, которую достал из своего пафосного чёрного портфеля. Баки молниеносно выхватывает её из рук и открывает. На самой первой странице прикреплено фото Стива в белой футболке с логотипом СНР*. Его глаза закрыты, лицо расслаблено, губы слегка приоткрыты. На его щеках еле заметный румянец, а волосы немного влажные. Он спит. — Как? — шепчет Баки, не в силах поверить в увиденное. — Ты действительно хочешь прямо сейчас загрузить свой мозг научной ерундой, которую всё равно не поймёшь? — уточняет Тони. — Может быть, позже, — отвечает он Старку, а затем резко спрашивает Фьюри: — Где он? — На базе ЩИТа в Нью-Йорке, — Фьюри пожимает плечами. — Мы ждали, пока врачи обследуют его, прежде чем сообщить вам. Беспокоиться не о чем, его мозговые волны выглядят хорошо. Он проснётся в течение двадцати четырёх часов. — Я хочу, чтобы его перевезли сюда, — заявляет Баки. Он жалеет, что рядом нет Наташи, но она официально больше с ним не работает. В данный момент она находится на другом конце земли, выполняя секретное задание для ребят из Пентагона. — При всём уважении, сэр, медицинские учреждения в Нью-Йорке оснащены гораздо лучше. — Кажется, вы утверждали, что ваши доктора оценили его состояние, как "хорошее". Плюс, я почти уверен, что в бюджете предусмотрена статья расходов для вашего чудесного офисного здания, что было построено здесь пару месяцев назад, Ник, — но лучше, если Стив сразу переедет в Белый Дом. А точнее, в его спальню. — Сэр... — Выполнять, — Баки пускает в голос командные нотки, которые не использовал ещё со времён бытия сержантом. Не то, чтобы ему не нравился Фьюри, но после истории с Тессерактом он больше директору ЩИТа не доверяет. Он переводит взгляд на Тони: — Я могу быть уверен, что вы сделаете это? — Сэр, есть, сэр, господин президент, сэр! Боже, без кофе ты становишься таким брюзгой, — Тони выгоняет "Людей в чёрном" за дверь щелчком пальцев. — Да ладно, Ник, у нас же есть транспорт для перевозки Капитана Сосульки. Перед тем, как идти в самолёт, Баки некоторое время сидит за столом, пытаясь ровно встать на ноги. Такое чувство, будто мир изменился. Будто его жизнь изменилась. Раньше Баки думал, что знал, как пройдёт вся его оставшаяся жизнь. Он ещё никогда не был так рад ошибиться.

***

К Баки поступает звонок от начальника штаба, поскольку его самолёт отправляется обратно в Вашингтон через несколько часов. Последние сорок пять минут Баки просидел за столом, ощущая вибрацию корпуса самолёта и прислушиваясь к бормотанию подчинённых за дверью. Оставшись в одиночестве, он первым делом вытащил из кармана маленькое чёрно-белое фото Стива. Оно старое и выцветшее — Стиву на нём едва ли девятнадцать, светлые волосы падают ему на лицо, и он щурится, глядя в камеру, будто ему в глаза светит солнце. Баки поглаживает уголок большим пальцем. Кто-то громко стучит в дверь, и он прячет фото обратно в карман, прежде чем дать разрешение войти. Некоторые вещи он хотел бы оставить личными. — Господин президент, сэр, вас вызывает начальник штаба, — помощник, войдя, сразу протягивает ему телефон. Как только Баки берёт сотовый, мужчина тут же выскальзывает за дверь. — Сэр, я хотела, чтобы вы знали, — сообщает Мария Хилл, едва он подносит трубку к уху. — Новость о капитане Роджерсе вскоре может оказаться в прессе. Он очнулся, когда его собирались перевезти в Вашингтон, схватил пистолет и сбежал от присматривавших за ним агентов. Его наверняка успели сфотографировать прохожие, когда он выбежал из здания. Мои люди сейчас разыскивают его. — Что? — шипит Баки. Последнее, чего ему хочется — так это журналистов, всюду сующих свой нос. Он встаёт из-за стола, всё ещё сжимая в руках телефон, и направляется к двери. Агент секретной службы, стоящий у входа в кабинет, вопросительно смотрит на него. — Мы немедленно выезжаем, сообщите пилоту, — говорит ему Баки, а затем снова обращается к Марии: — Ваши люди уже нашли его? — Старк вставил следящее устройство в его ботинок. В данный момент сигнал исходит от заброшенного здания в Бруклине. Мы пытаемся держать это в тайне от СМИ, но это лишь вопрос времени, когда новость уйдёт в народ. Капитан Роджерс не верит нам и требует, чтобы мы рассказали ему, где вы сейчас находитесь. Последнее, что знает о вашем местонахождении — вы лежали в больнице, без руки, — голос Хилл в трубке звучит очень устало. Баки мельком удивляется, когда она вообще последний раз была дома. — Сэр, если позволите высказаться, оставайтесь на месте. Пусть Старк и Фьюри разберутся с этим. Если вы здесь объявитесь, пресса об этом тут же прознает. Последнее, что нам нужно, так это... — Я приеду, — прерывает её Баки. Это не вопрос. Даже стая диких лошадей не смогла бы его удержать. — Извини, Мария, тебе придётся перенести мои встречи на более позднее время. Я вернусь в Вашингтон, как только смогу, но я не покину Нью-Йорк без него. Когда самолёт приземляется в аэропорту имени Джона Кеннеди*, он всё ещё пытается придумать, что сказать Стиву. Пока Барнса ведут к чёрному кортежу, его телохранители бросают на него обеспокоенные взгляды, недоумевая по поводу внезапного изменения планов. Он чувствует себя неважно, но он самостоятельно заботился о себе задолго до того, как появились на свет родители этих парней. Всё, о чём он может думать — что в последний раз видел Стива живым семьдесят лет назад. Баки был не в себе, лежал на носилках в самолёте где-то в Италии, готовясь к срочной транспортировке Говардом в Нью-Йорк. Честно говоря, он мало что помнил из периода от безумного сражения в поезде до Нью-Йоркского госпиталя. Он лишился руки, но даже не подозревал, что самая большая потеря ещё впереди. Он смутно помнит тот последний момент наедине со Стивом — он склонился тогда над его изломанным телом и что-то сказал, Баки запомнил его неясную, размытую тень. — Ты поправишься, обязательно, — лихорадочно шептал Стив. Врачи что-то говорили о сепсисе и инфекции, они не были уверены, что Баки дотянет до больницы, но надежда, как говорится, умирает последней. Он помнит, как Стив держал его за руку, откидывал волосы со лба и прижимался во мраке поцелуем к губам. — Я люблю тебя. Ты поправишься. Я вернусь домой, как только смогу, и ты будешь рядом со мной. Баки думает, что бормотал "я тоже люблю тебя" в ответ, но не уверен — он вообще ни в чём не уверен. Он точно знает, что напоследок Стив обхватил ладонями его голову, прижимаясь лбом, а затем навсегда исчез, растворился в ночи, потерянный навсегда. До этого момента. Баки был тогда так молод: юнец, у которого ещё молоко на губах не обсохло, ставший солдатом, а после военнопленным. Потерявший руку и готовый умереть за свою страну и человека, которого любит. Послевоенный мир казался пустым — выжженное пятно сожалений и потерь. Баки утонул в боли, скорби и гневе, но смог вытащить себя, встал на ноги, сохранив драгоценные воспоминания о Стиве. А теперь его любимый человек вернулся. Что сказать? Как объяснить все те потерянные года, которые Баки провёл в мире, где Стив был мёртвым? Это вообще можно выразить словами? Он сравнивает себя с тем юношей, которого Стив когда-то полюбил, и в сердце поселяется неуверенность: а вдруг его не примут, не признают? В машине ему на телефон приходят фотографии Стива, бегущего с базы ЩИТа, а следом звонит Старк. — Ты был прав, — начинает он без приветствий и расшаркиваний. — Когда говорил мне, что Стив Роджерс — тот ещё упрямый сукин сын. — Он никогда не любил, когда ему указывали, что делать, — Баки едва сдерживает смех. На фото Стив всё в той же футболке с эмблемой СНР, бежит так, будто от этого зависит его жизнь. — Хорошо, что ты скоро будешь здесь, — вздыхает Тони. — Я не думаю, что он будет спокойно слушать увещевания этих парней ещё миллион лет, и нам вовсе не нужен скандал на CNN* с фотографиями, где мы охотимся на национальную икону. — Не подпускайте к нему никого. Я уже на подходе, — Баки прислоняется лбом к переднему сиденью. — Как он? Он выглядит... — Он чёртов упрямец и заноза в заднице, и всё, что его волнует — это ты. Похоже, это именно тот Стив Роджерс, о котором ты мне рассказывал, — Тони делает небольшую паузу. — Не волнуйся, Баки, — продолжает он тише, чтобы окружающие не слышали. — Он сразу узнает тебя. Можешь не сомневаться. Когда Баки подъезжает, у здания уже находятся около десяти чёрных внедорожников, две кареты скорой помощи, дюжина полицейских автомобилей и пожарная машина. Фьюри стоит на импровизированном командном пункте, а где-то в небе кружит вертолёт. Баки присматривает три снайперские позиции, в которых может быть Стив, и это заставляет его кровь вскипеть. — Не думаю, — холодно роняет он, обратившись к Фьюри. — Что отношение к нему, как к какому-то террористу, успокоит его. — Это вам не какой-то хулиган, господин президент, — хмурится Фьюри. — Это высококвалифицированный суперсолдат, который в данный момент уверен, что все вокруг — враги. Мы должны держать ситуацию под контролем, иначе много людей, включая его, пострадают. Какой-то агент продолжает пытаться всунуть Баки в руки бронежилет, а Баки продолжает его игнорировать. — Я иду туда, — заявляет он, повышая голос, чтобы все его услышали. — Тебе лучше проследить, Ник, чтобы твои люди меня случайно не подстрелили. — Сэр, — возражает командир его отряда телохранителей. — Возьмите с собой хотя бы двух парней... — Я пойду один, — Баки снимает пиджак и приглаживает ладонью волосы. — Я возьму микрофон на случай, если мне понадобится помощь, но и только. Ясно? Не подходите, пока я не дам знать, что всё в порядке, — он осматривается. — У вас есть одеяло? — спрашивает Барнс у окружающих. С реки дует холодный весенний ветер, и на улице довольно прохладно. Он не хочет, чтобы Стив замёрз. Кто-то приносит ему плед, термос с горячим чаем и наушник. — Мы будем ждать внизу, — говорит агент. — Я провожу вас до первого лестничного пролёта. Наши люди дежурят на всех выходах, — мужчина вздыхает, и Баки понимает, как сильно сейчас тот ненавидит свою работу. — Будьте осторожны, сэр. — Стив никогда не причинит мне вреда, — улыбается Баки и похлопывает мужчину по плечу. — Думаю, сейчас я в большей безопасности, чем когда-либо был за предыдущие семьдесят лет. Он поднимается наверх по рассохшейся, скрипучей лестнице. Должно быть, Стив пытался найти их старый дом, разыскивая среди футуристического пейзажа хоть что-то знакомое. Здание, в котором они жили после смерти мамы Стива, снесли в семидесятых. Это же было одной из последних сохранившихся построек того времени, и находилось примерно в трёх кварталах от начальной школы, где они оба учились. Это было наиболее близкое к дому место, которое Стив смог найти. — Стив? — верхний этаж тонет в полумраке, лишь лунный свет пробивается сквозь разбитое окно. Он направляется к углу, вид из которого выходит прямо на реку. — Бак? Голос Стива — словно удар в грудь. Баки покачивается, закрыв на мгновение глаза. Он не думал, что когда-нибудь услышит его снова. — Я здесь, — хрипит он. — Это я. Где ты? По гниющей древесине проходит вибрация, и за дверью мелькает тень. — Это правда ты? — Стив спрашивает с надеждой, но осторожно. — Произошло много странного. Я просто... Как ты? — В полном порядке, — заверяет Баки. — Я просто хочу убедиться, что с тобой всё хорошо. Я один. У меня с собой кофе. Я знаю... Мне очень жаль, что они так отнеслись к тебе, — он останавливается посреди коридора и вытягивает руки, демонстрируя, что безоружен. — Это я, Стив. Я очень долго тебя искал. Я так по тебе скучал... Стив на несколько секунд замирает в тени. Баки различает только разворот его плеч и наклон головы, словно фрагменты давно забытого сна. — Мне хочется тебе верить, — тихо произносит он. Баки чувствует, как у него разрывается сердце. — Ты Стив Грант Роджерс, — говорит он, старясь не допустить в голосе колебание или неуверенность. — Твою маму звали Сара, а зимой твои ноги жутко мёрзли, так что ты делал стельки из газет, — он нащупывает под рубашкой связку армейских жетонов, а затем вытаскивает их — его собственный и тот, что принадлежал Стиву. Они оба помогали ему прийти в себя и найти силы двигаться дальше в особо тяжёлые дни. — Всё это время я носил их с собой, ждал, когда ты вернёшься, как обещал. Кажется, это работает. Стив ступает в серебристый луч лунного света. Он стоит, ссутулившись, его волосы растрёпаны, а белая футболка вся в грязи, он чересчур бледен, но его глаза сияют ярче звёзд. — Баки? Баки улыбается. Ему больше не девяносто шесть. Ему двадцать два, и он только что вернулся домой. Стив выглядывает из-за двери их общей квартиры. Его сердце бьётся в диком, сумасшедшем ритме. — Привет, сопляк. — О, Боже... — Стив делает шаг вперёд и едва не падает, Баки вовремя успевает подхватить его, прижав, дрожащего, к груди. Барнс чувствует, как каждый чужой выдох выжигает клеймо на его шее, возвращая на много лет назад, когда они оба были меньше. Стив поднимает голову и лихорадочно целует его. Это поцелуй со вкусом слёз, но Баки совсем не против. Стив отстраняется и закрывает ему ладонью глаза. Этот жест настолько знаком, что Барнс сейчас задохнётся от нехватки воздуха. — Я думал... Когда я не смог тебя найти, то подумал, что ты умер. Что произошло? Они сказали мне... Кто-то сказал, что это будущее. Это 2013 год? Я видел газету, и... Это лишний раз напоминает ему, как он зол на Фьюри и ЩИТ. Первые часы жизни Стива в будущем не должны были быть такими суматошными и безумными. Он должен был проснуться в тихой комнате, рядом с Баки, который помог бы ему приспособиться ко всем изменениям. Он должен был проснуться в безопасности, окружённый заботой и любовью. Но не стоит плакать над пролитым молоком. Нужно просто сделать так, чтобы все последующие часы были хороши. Баки обнимает Стива, пытаясь успокоить, целуя пряди его волос. — Я помогу тебе наверстать упущенное, — бормочет он. — Тебя давно не было. Почти семьдесят лет. — Я помню, как разбил самолёт и... — лицо Стива так знакомо хмурится, что от этого у Барнса болит в груди. — Мы ведь победили? Война закончилась? — Мы победили, — подтверждает Баки. Он вспоминает о Вьетнаме, Корее, Афганистане, Ираке, и решает не отвечать на второй вопрос. Не нужно перекладывать эти проблемы на чужие плечи. — Гидра уничтожена. Ты сделал это. Ты герой, — и всегда им был для меня — продолжает он мысленно. Стив отстраняется и смотрит на него, скользит кончиками пальцев по его щекам, словно ища что-то. Прикосновения настолько лёгкие и нежные, что Баки не в силах сдержать стон, больше похожий на всхлип. — Если прошло семьдесят лет, то почему... Баки мрачно улыбается — он не собирался рассказывать эту историю кому-либо. — В Аззано. Зола. У него была своя версия той сыворотки, которую ввели тебе. Свой образец он протестировал на мне. Кажется, сработало, потому что я совсем не старею, — он пожимает плечами. — А твоя рука? — Стив осторожно касается протеза сквозь льняную рубашку. — Это всё Старк. Хочешь посмотреть? — Баки закатывает рукав, демонстрируя гладкие металлические пластины. — Его сын Тони, думаю, он тебе понравится, усовершенствовал её несколько лет назад. Теперь это настоящее произведение инженерного искусства, — он сжимает кулак, и Стив завороженно проводит пальцами по колышущимся пластинам. — Больно? — к удивлению, спрашивает он, скользнув ладонью по всей поверхности протеза, найдя место, где он крепится к плоти. Его прикосновения осторожны и нежны, словно он нашёл что-то хрупкое и драгоценное. — Больше нет, — правдиво отвечает Баки. Ему хочется навсегда остаться в этом моменте: маленькая, тёмная комнатка в Бруклине, они со Стивом на расстоянии вытянутой руки друг от друга, а весь остальной мир далеко. Ему хочется дышать со Стивом одним воздухом, изучить каждую его часть, заново запомнить его. Но у него есть обязанности. Народ. — Стив, — мягко говорит он. — Есть ещё много того, что я хочу тебе сказать. Ты вернёшься со мной? Я бы хотел... Со мной ты будешь в безопасности, клянусь. Никто не сделает с тобой ничего против воли. Я люблю тебя. Я не хочу проводить ни секунды своей жизни отдельно от тебя... Лицо Стива мягко сияет в лунном свете. — Не думал, что к старости ты станешь таким сентиментальным, Бак, — дразнится он. — Разве ты не завёл себе девушку? — Нет. И не думал, — отвечает Баки. Это было лучшее, на что они могли надеяться в своё время: один из них или они оба женились бы на симпатичных девушках и завели по парочке ребятишек, ходили бы вместе на рыбалку, но никогда не возвращались бы обратно с рыбой. — Ведь моё сердце было с тобой. Для него всё это — Бруклин, война, армейские палатки — было очень давно. Воспоминания размытые, нечёткие, даже те из них, которые он бережно хранил у самого сердца, стараясь не забыть ни одного счастливого мгновения, даже спустя многие годы. Для Стива их последнее совместное воспоминание имеет возраст три недели — оно яркое и насыщенное. Стив касается его губ. — Бак, — тихо зовёт он. — Теперь всё хорошо, — шепчет Баки, прижавшись губами к пальцам. — После того, как ты пропал, — умер. — Отношение к таким, как мы, изменилось. Двое мужчин теперь могут пройтись по улице, взявшись за руки, и никто не посмотрит на них косо, — он резко выдыхает. Однополые браки были узаконены, когда он был губернатором, и Баки лично присутствовал на свадьбе некоторых своих избирателей. Фотографии этого были повсюду. На них Баки улыбался, сияя от радости за этих людей, пусть даже сердце в его груди разбивалось на части. — Многое изменилось, — усмехается он. — Тебе потребуется время, чтобы всё наверстать. — Я доверяю тебе, Бак, — серьёзно говорит Стив. — Ты прекрасно знаешь, что за тобой я пойду, куда угодно. — До конца, — шепчет Баки, сжимая его ладони своими. — До конца, — вторит Стив. — Сэр? — в наушнике сквозь треск помех раздаётся голос. — Мы заметили пару фургонов новостных телеканалов, снующих неподалёку. Если мы хотим избежать огласки, то лучше поторопиться. Баки смотрит на город сквозь грязное окно. Он различает лишь тёмную полосу реки, протекающей неподалёку. — Хотел бы я остаться здесь, — вздыхает он. — Но нам нужно идти. Стив кивает и идёт к выходу, рука об руку с ним. — Ты по-прежнему живёшь в Бруклине? — спрашивает он. Он звучит неуверенно, как будто не чувствует себя на своём месте, пытается найти знакомые места, но обнаруживает, что всё стало чуждым, нервничает, попав в место, которому больше не принадлежит. — Жил, довольно долго. Но переехал по работе. У меня сейчас хороший, большой дом в Вашингтоне, — Баки спускается по лестнице первым, машинально прикрывая Стива от любой возможной угрозы. Он останавливается. Не имеет смысла держать это в секрете — всё станет очевидным, стоит им только выйти наружу. Тогда начнутся бесконечные встречи, брифинги, и ещё тысячи дел, с которыми Баки придётся ежедневно разбираться, и у него уже не будет времени, чтобы как следует всё объяснить. Но он может сказать это прямо сейчас. — Стив, — он поворачивается и сцепляет их руки, нервно сглотнув. — Я потратил годы на то, чтобы ты смог мной по-настоящему гордиться. Губы Стива изгибаются в нежной, любящей улыбке, демонстрируя трогательные ямочки на щеках. — О чём ты? — слегка недоумевает он. — Я всегда тобой гордился. Баки набирает в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком в воду, и решительно признаётся: — Спустя несколько лет после окончания войны я некоторое время работал на СНР — в основном, занимался охраной. Затем вернулся в школу. Получил юридическое образование, работал по этой специальности. После баллотировался в Конгресс, думал, что так смогу сделать больше для людей, — он пропускает очень много информации, он бы хотел поделиться всеми своими радостями и разочарованиями, победами и поражениями, он бы хотел рассказать всё то, что говорил на могиле Стива на арлингтонском кладбище. Но сейчас у них нет на это времени. — Думаю, народу я понравился в этой роли, поэтому меня избрали на пост губернатора Нью-Йорка. Глаза Стива широко распахнуты, но не понятно, горд он или в ужасе. Однако, он всё ещё сжимает руки Баки. — А пару лет назад некоторые люди убедили меня, что я мог бы стать неплохим президентом. Что я и сделал. Дал присягу пару месяцев назад. — Президент Соединённых Штатов? — голос Стива звучит немного сорвано. — Бак... Баки улыбается. Он много лет мечтал об этом моменте — когда он расскажет Стиву обо всём, чего достиг, что совершил. Правда, ему всегда представлялось, что это случится где-то на небесах. — Я не хотел говорить тебе, поскольку знаю, как сильно ты ненавидишь политиков. Но я всегда делал лишь то, что ты бы одобрил, хоть я и уверен, что у тебя будет целый список вещей, с которыми я не справился, но Стив, я и правда пытался... Его тираду нагло прерывают. Стив целует его, крепко обхватив руками лицо. Боже, его ладони такие огромные и тёплые, пальцы одной тянутся к волосам Баки, а другой — к его челюсти. — Я очень горжусь тобой, — шепчет Стив ему в губы, и ради этого момента стоило ждать семьдесят лет. — Очень. И всегда гордился. Я ведь говорил, что ты был рождён для великих дел, — он плачет — Барнс чувствует на своих губах привкус соли. — Жаль, что меня не было рядом. Баки крепко обнимает его. — Это не так, — говорит он. Ему трудно сдержать дрожь в голосе, отчего он звучит печально-надтреснуто, но Стив должен знать. — Ты всегда был со мной. Ты давал мне силы идти вперёд. Пусть физически тебя здесь и не было. Снаружи господствует тихая ночь, если не считать мигающих огней и звуков проезжающих мимо машин. Телохранители Баки смыкаются вокруг них плотной стеной, и Стив отдаёт пистолет, который ранее отобрал у одного из агентов ЩИТа. Руки Баки он так и не отпускает. — Капитан Роджерс, я сожалею об этом инциденте, — сухо говорит Фьюри, и это означает, что он ни капли не сожалеет. — Мы будем благодарны, если вы сейчас проедете с нами в штаб-квартиру ЩИТа для краткого инструктажа... — Вы можете сделать это и в Вашингтоне, когда у нас обоих будет на это время, — вмешивается Баки. Он отказывается отпускать от себя Стива, по крайней мере, ближайшие несколько суток. — Он останется со мной, — он поворачивается к своим телохранителям, демонстрируя Фьюри спину. Пусть тот немного за ними побегает. — Можете сообщить пилоту, что мы уже в пути? Я хочу оказаться на колёсах как можно скорее. — Конечно, сэр. Стив направляется к машине, но затем останавливается. — А где мой щит? — спрашивает он. — Его не было рядом, когда я проснулся, — он пожимает плечами, выглядя при этом так невинно, что Баки кусает губы, дабы не ляпнуть что-нибудь при таком скоплении народа. — Что? Я вроде как немного к нему привязался. — Это собственность правительства США, капитан Роджерс, — Фьюри складывает руки на груди. Это не приемлемо. Баки оборачивается, держа руку на дверце чёрного внедорожника. — Фьюри. В последний раз, когда я проверял, я был верховным главнокомандующим армии США. Я жду щит в Белом Доме к завтрашнему утру, — он садится в машину, чувствуя, как Стив устраивается рядом. — Бак, — бормочет Стив, выглядя слегка пришибленно. Баки поворачивается к нему. Даже при тусклом освещении видно, что тот покраснел, а зрачки его глаз расширены. — О, — понимает Баки. Почти забытые за года чувства вновь поднимают свою голову. — Тебе понравилось. — Очень, господин президент, — Стив с провокационной ухмылкой подаётся вперёд. Слова словно ударяют Баки по лицу, и он чувствует, как в штанах становится тесно. — Стив, — смущенно бормочет он, ощущая, наконец, что лёд вокруг его сердца растаял. — Стив... — Да, господин президент? Что мне для вас сделать? — Стив сползает вниз, прокладывая дорожку поцелуев через его грудь к поясу штанов. — Просто скажите, что мне нужно делать, сэр. Баки случайно вспарывает кожаную обивку кресла металлическими пальцами. Однако, одним из преимуществ бытия президентом является то, что никто не посмеет позже спросить его об этом.