Убийцы тоже могут сломаться.

      Мин Юнги, 21 год, учится в медицинском институте, что совсем противоречит законам его семьи. Юнги не повезло родится в семье главных киллеров не только страны, но и всего мира. С самого детства маленький мальчик хотел помогать и лечить все живое на свете. Правда, хорошее желание? Вот только, родители были категорически против такого, по их мнению, заскока сына. Их не волновало, что он хотел. Их волновало только собственное эго и репутация убийц, а потому нельзя было допустить, чтобы кто-то узнал о том, что их сын хочет помогать людям, а не убивать их. Это бы разрушило их карьеру, чего они никак не могли допустить. Они хотели отправить его в, уже хорошо нам известную школу, «Jagaeg Haggyo». Но Юнги смог избежать этого. Но какой ценой?       — Давно не виделись, не правда ли, братик?       Мин Юнги ради своей свободы должен был исполнить последний приказ своих родителей. Кто ж знал, что их родители такие мерзкие, отвратительные люди. Сцепили брата и сестру.       — Как ты тут поживаешь? Тебе не холодно? Наверное, хочется принять ванну или душ, да? Все-таки три года — это большой срок, не так ли?       Ради свободы Юнги должен был забрать девственность своей сестренки.       Маленький Юнги всегда отличался особой добротой и вежливостью. Как бы сильно ему не было плохо, он всегда улыбался. Даже когда ему родители чуть почки не отбили за непослушание. Или того хуже, нос сломали. В школе он слыл растяпой из-за побоев. Все думали, что он постоянно падает и ломает себе что-нибудь, что, естественно, было не правдой. Но кто будет докапываться до маленького, неразговорчивого мальчика. Скрытный, загадочный. Он всех пугал своей отстраненностью и глубоким познанием вещей для более, скажем так, старшего возраста.       Свою сестренку Юнги не просто любил. Обожал, боготворил. Дженнифер это знала, а потому и предположить не могла, что когда-нибудь этот любимый ею человек сможет такое сотворить. Доверие к людям было потеряно. Появился страх за собственную жизнь, а после ненависть ко всему живому. И чтобы ненависть исчезла она пошла по стопам своих родителей. Результатов это не дало. Убийства стали для нее зависимостью. И если наркозависимость или алкогольную зависимость можно вылечить, то эту почти невозможно. Но даже если бы она могла вылечить ее, то не захотела бы в любом случае. Ей казалось, что было слишком поздно принимать какие-либо меры.       — Почему ты молчишь, братик? Раньше ты мог часами рассказывать свои истории. Они мне очень нравились! Юнги-оппа, расскажи мне пожалуйста еще одну историю. Любую! Я хочу послушать твой голос в последний раз…       Сейчас же, даже спустя столько лет, он все еще любит свою сестру. Хоть Юнги и видит на месте своей Дженни монстра, любить ее от этого меньше не стал. Но когда ты сидишь напротив родного человека и чувствуешь себя жертвой, начинаешь бояться за свою жизнь. Страх — это всего лишь инстинкт самосохранения. Он заложен у нас с самых давних времен. Особенно, когда видишь перед собой хищника, врага. По крайней мере, так успокаивал себя Юнги.       Может быть раньше Мин Юнги и боялся плакать, чтобы не показать себя слабым, то за последние три года вода из него выходила только со слезами. И сейчас, от фразы «последний раз», слезы накатили с новой силой. Как будто эти три года Мин не смог выплакать весь свой запас воды. У Юнги чуть не началась истерика. Он судорожно всхлипывал, не переставал трястись, будто в конвульсиях, а слезы ручьями бежали по его щекам. Голос он сорвал еще в первый месяц, если не неделю, заточения в подвале.       — Юнги-оппа, не плачь пожалуйста! На тебя жалко смотреть! — сладким голосом произнесла Дженни, будто они находятся не в подвале школы убийц, а дома в уютной обстановке, словно семья. Ключевое слово «словно».       Дженнифер тоже было сложно и больно. Только вот никто об этом не подумал. Почему? Девушка сама ото всех отстранилась, и никто, естественно, узнать, что с ней, не захотел. Ее уважали ровно столько же, сколько и боялись.       — Дженни… — послышался тихий, прерываемый рванными вдохами голос парня.       — Дженни, девочка моя, прошу не надо. Ты прекрасно знаешь, что я не хотел этого.       — Плохое оправдание, Юнги-оппа. Если бы ты не хотел, ты бы этого и не сделал.       Как бы сильно сестра не любила своего брата, страх, злость и ненависть перекрывали все светлые и хорошие чувства. Этими словами Дженни сделала больно не только ему, но и себе в первую очередь. Она хотела его простить. Любые, она бы приняла любые оправдания, лишь бы ее любимый человечек, самый любимый и родной человек на свете не сидел бы взаперти все эти чертовы три года. Дженнифер бы все исправила, была бы лишь возможность. К нашему великому сожалению, таких возможностей нет.       — Три года не маленький срок… — зачем-то произнесла Дженни и подошла к Хосоку. Тот всегда носил с собой оружие, как он говорил «для самообороны». Ну, Дженнифер и взяла его. Только явно не для самообороны. Прозвучал щелчок.       — Юнги, — девушка редко называла просто по имени, а тем более с такой интонацией. Слишком строго, слишком безразлично. Слишком, как тогда. После того, как Юнги изнасиловал ее.       — Юнги, я любила тебя. И сейчас люблю. Не менее сильно, чем тогда.       По лицу Мина потекли слезы с новой силой. Всхлипы стали сильнее и громче. Это очень страшно, когда тебя хотят убить. А еще страшнее, когда этот человек — твоя любимая младшая сестренка.       Хосок, наблюдавший за открывшейся картиной, сильно напрягся. Его ладони сжались в кулаки, а под кожей перекатывались мышцы. Ему бы хотелось, очень хотелось остановить Дженни. Но он туда не влезет. Это лично их дело. Но желание, не просто остановить, врезать этой очаровательной девушке, с каждым ее шагом, лишь увеличивалось. Было невозможно видеть, как сейчас убьют человека, который за три года пребывания рядом с ним, стал почти, как родной. Хосок в душе поклялся защищать Юнги, во чтобы то не стало. Но родная сестра — это совершенно другое дело. Особенно, когда эта сестра имеет на то право: оставлять его в живых или убить. Сегодня, в этот час, в эту минуту, определится судьба Юнги…              

***

      

      В подвале оглушительной громкостью прозвучал выстрел. Для девушки он был подобен утреннему инциденту с зеркалом. Только вот, зеркало то разбилось, а Юнги почему-то остался в живых.              

***

      

      — Я не могу… тебя убить, — сломленным голосом прошептала Дженни. Она плакала ровно также, как плакал сейчас ее брат. Навзрыд, со всеми вытекающими. Как бы не хотелось убить его, она не сможет. Дженни убивала десятки, сотни, если не тысячи, людей. А брата, родного, любимого брата не смогла. И не сможет, наверное, никогда. Сама умрет, а Юнги — не даст.       Девушка бросила пистолет к ногам Хосока.       — Забирай его и уходи. Ты же давно этого хотел, да? — не вопрос, ответ.       Хосоку стоило бы поблагодарить ее за такую возможность, но, как для убийцы, это будет высшим оскорблением. Пожалуй, он лучше промолчит.       Чону дважды повторять не пришлось. Всего в несколько движений он разобрался с замком, цепями на руках Юнги, а потом быстро вынес из здания бессознательное тело парня. Больше, ни Хосока, ни Юнги, в округах школы никто не видел.       Дженни еще некоторое время оставалась в подвале. Осев на пол, девушка тихо плакала, обняв себя руками. В детстве, когда маленькая Дженни также плакала, Юнги убаюкивал свою сестренку. Он обнимал ее, качал, словно в люльке и напевал какую-нибудь мелодию из колыбельной. Хоть у него и был хриплый голос, совсем не под детские колыбельные, но они были пропитаны заботой и всей той безграничной любовью, что наполнялся несносный, маленький Юнги при виде своей маленькой сестренки.       Почему-то казалось, что девушка сейчас вернулась в детство. Что Юнги сейчас сидит подле нее и баюкает, как в детстве. Но открыв глаза, девушка увидела совсем другое лицо, которое не ожидало увидеть рядом с собой. Сейчас подле нее сидел Чимин. И также убаюкивал Дженни. Его голос был куда мягче и ярче, чем у брата. А потому от его колыбельной, девушка заснула в момент.              

***

      

      Дженни пяти лет бегала по двору дома своих родителей. Она звонко смеялась и собирала какие-то полевые цветочки. Маленькая Дженни хотела сделать венок для своего любимого братика. На ее лице сияла красивая, просто очаровательная улыбка. Девочка настолько увлеклась своим очень «важным» делом, что не заметила Юнги, подходящего со спины.       Им было весело. Они играли в разные игры, смеялись, радовались, чему угодно, лишь бы только радовались. Лишь бы улыбки не сходили с их лиц.              

***

      

      Дженнифер проснулась со слезами на глазах. Слишком сентиментально для такой убийцы, как она. Она вытерла соленую жидкость с глаз и отвернулась, чтобы попытаться вновь уснуть. Не хотела думать о прошлом, что причиняет ей особую боль. Иногда кажется, что ее родители именно этого и добивались. Ведь они никогда не испытывали особой любви к дочери. Хотя обузой ее тоже не считали. Дженни просто жила с ними, просто находилась рядом, просто завтракала, обедала и ужинала вместе со всеми. И много чего еще «просто».       Но в следующую секунду девушка подскакивает на кровати, осознав, что находится не в своем доме. У нее в комнате не такая мягкая и большая кровать. У нее дома не витает чувство уюта, чистоты и опрятности, хоть и с капелькой одиночества. Не так тепло, и никогда в жизни не пахло вкусной и, по-видимому, домашней едой. Дженнифер, как ни странно, не умела готовить.       Осторожно спустившись с кровати, Дженни направляется к выходу из комнаты. Честно говоря, она вообще потеряла всю бдительность. Есть хотелось сильнее. Голод заглушал все остальные чувства, а также и чувство самосохранения. Человек может достаточно долго провести без еды, но девушка, казалось, не ела дольше.       Выглянув из комнаты и не почувствовав абсолютно никакой опасности, Дженни направилась на запах еды. Но в следующую секунду буквально замирает на месте, как это сделал хозяин этого дома на том же месте несколько недель назад. Она не ожидала увидеть Чимина. А если быть точнее, то Чимина за плитой. А если быть еще точнее, то Чимина за плитой, готовящего что-то очень вкусное. Парень сразу заметил Дженни и предложил ей сесть за стол, что та незамедлительно и сделала.       — Ты долго спала, — заметил Чимин, указав на окно. — Два дня, если быть точнее.       Дженнифер лишь горько усмехнулась, но ничего не ответила. С ее работой-то она вообще могла уснуть и не проснуться. Обычно в ее снах снятся убитые ею люди. Нет, они не кричат, не ругают ее, а лишь спокойно улыбаются, как бы благодаря за упокоение их душ, а также за быструю смерть без мучений. Ее каждый раз дрожь пробивает от этих снов. Спустя столько лет своей работы она все еще к этому не привыкла. И никогда, наверное, не привыкнет. От того и спать страшно. А просыпаться иной раз, кажется, еще страшнее, чем спать.       Чимин раздвинул шторы, и комнату залил яркий, теплый луч света.       — Сегодня на улице довольно солнечно. Можем сходим погулять, как думаешь? — с такой же яркой улыбкой, как и солнышко на улице, проговорил Чимин.       Дженни чуть не подавилась, а после недоуменно посмотрела на парня.       — Что? Не хочешь?       -… Послушай, парень, — начала она. — Я, конечно, тебе благодарна, правда, очень. Но мне кажется, ты переступаешь грань дозволенного.       — Нет, не кажется, — эта дебильная солнечная улыбка не сходила с его самодовольного лица. С каждым последующим шагом к девушке Дженни хотела его ударить лишь сильнее, чем в прошлый. Но парень, похоже, не чувствовал сгущающейся темноты вокруг нее, так как его улыбка не гасла, а становилась лишь шире. И присмотревшись, Дженни поняла, Чимин уже не улыбается; он скалится, насмехаясь над жалкими попытками девушки испугать его.       — Но, — он взял ее за подбородок, как она это сделала в классе с ним. Только не так сильно, слабее, но его тяжелый взгляд буквально приковал девушку к стулу. — Ты же не откажешь мне в прогулке? В простой прогулке.       — Н-нет, — запинаясь, судорожно молвила она.       — Отлично, — Чимин снова, как ни в чем ни бывало, превратился в того утреннего, солнечного зайчика. А у Дженни сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Нет, она не влюблена. Она его боится.              

***

      

      Прогулка была и впрямь ничем не примечательной. С Чимином было легко и уютно. А главное — спокойно. Он рассказывал какие-то смешные истории и сам над ними смеялся. Да так громко, что некоторые люди, проходящие мимо, зло косились на него. Но ему было все равно. Все равно было ему и на слушателя, что так-то и не слушал его вовсе. Ну, или он делал вид, что его это никак не задевало.        Создавалось такое впечатление, что эти двое как минимум месяц, так или иначе, встречаются. Но Дженни… Все дело в ее неверии. Неверии происходящего. Не может убийца так спокойно прогуливаться по городу и разговаривать со своей возможной будущей жертвой. У убийц вообще нет личной жизни, если смотреть по факту. Люди на то и становятся наемниками, потому что ненавидят людей и хотят абстрагироваться от внешнего мира и общества.       Если так смотреть, то это и стало одной из причин выбора ее профессии. Она ненавидит людей. Люди могут спокойно предать и забыть. А если ты кому-то доверишься, то после тебе растопчут все твои чувства, которые дарил этому человеку. Легче быть одной. Она, также, боится людей. Мало ли, что там на уме у человека. Дженни очень боится не оправдать надежды тех, кто верит в нее. Дженни на самом деле много чего боится. Но людей больше всего.       Но если посмотреть на это с другой стороны, то наемник — не такая уж и плохая профессия. Платят хорошо, узнаешь много нового о людях, пока выслеживаешь их. Да и вообще, естественный отбор никто не отменял. Борьбу за выживание, тоже. Выживает сильнейший? Бред. Выживает самый приспособившейся. Таков закон борьбы за выживание у животных. А чем люди отличаются от животных? Разумом? Всего лишь! Ничем, кроме этого, мы от них не отличаемся. Даже иногда называем животных толерантнее, чем мы — люди.       — Дженни, а где ты живешь? — этот вопрос заставил девушку выйти из своих раздумий. Рука парня обвилась, словно лоза, вокруг ее, а ладонь крепко сжала ладонь девушки, переплетя пальцы. Ей показалось это милым. Дженнифер хочет чувствовать такое каждый день. Как ее ладонь переплетается с совершенно чужой, которая больше ее в несколько раз, теплее и, может быть, даже кожа этой ладони будет немного грубее. Чувствуешь себя, так или иначе, в безопасности. Но она вырывает свою руку из хватки Чимина и прячет ее в карман мужской куртки.       — Тебе зачем?       — Хочу, чтобы ты переехала ко мне, — как ни в чем не бывало говорит Чимин и не замечает, как девушка буквально вошла в ступор. Она отстает, все еще раскрывши свои и так не свойственно большие глаза для кореянки.       — Что, прости?       — Намджун рассказал мне часть твоей истории, — Чимин не поворачивается, стоит к ней спиной. И говорит, как будто не с Дженни, а с кем-то наверху.       — Правда, многие моменты он опустил. Сказал, сама расскажешь, если захочешь… Хочу забрать тебя к себе. Все равно одному в этом доме скучно, а с кем-то явно будет веселей…       — Знаешь, а мы чем-то с тобой похожи, Дженни, — Чимин повернулся к девушке, и теперь она смогла его рассмотреть повнимательнее. Парень вновь улыбался, но теперь улыбка его не светилась, слово утреннее солнце. Она была подобна закату, убывающему солнцу, что были теплыми, но такими грустными и с надеждой на счастливое, прекрасное будущее, что завтра оно вновь поднимется и снова станет ярче…              

***

      

      — Добро пожаловать в мои хоромы, — мрачно произнесла Дженни и зашла в свой дом. Ей не льстила та мысль, что какой-то чудик заходит в ее, грубо говоря, убежище. И почему он еще жив, удивляется она. Чимин первый и, скорее всего, последний человек, кто зашел в ее дом. Насчет выйти из дома целым, а главное живым, гарантий нет.       — Уютненько, — сарказм? Скорее всего.       — Так, где твои вещи?       — В моей комнате, — хмыкнула Дженни и направилась вглубь квартиры. Чимин пошел за ней.       Вещей было немного. Все уместилось в небольшую спортивную сумку, что была найдена под кроватью до худших времен. Видимо, именно сейчас они и наступили — эти худшие времена. Что ж, лучше уже не будет.       — У тебя мало вещей, — заметил капитан Очевидность.       — И что? Для меня с моей работой этого вполне хватало. Я никогда не жаловалась на почти полное отсутствие одежды. Есть что носить, уже отлично! Больше мне ничего не нужно.       — А мне кажется, что нужно. Ты же девушка!       — Мало ли, что я девушка! Всегда так одевалась, никто не жаловался. Ну нет! Чимин же у нам особенный! Ты слишком много себе позволяешь!       Парень просто смотрит на Дженни, а она уже в лужицу растекается. От страха. Его проникновенный взгляд пугает до чертиков перед глазами и до дрожи в коленках. Она отворачивается и идет к выходу. На глазах снова слезы, но Дженни не дает им стечь по щекам, вовремя вытирая. Девушка хочет просто сбежать от всех, от всего. От себя и от него в первую очередь. Он ее пугает. Я уже говорила это? Тогда повторю это еще несколько тысяч раз. Он ее пугает до безумия.       В коридоре перед выходом девушка останавливается. Она не знает, что ей делать. Она впервые в жизни не может найти выхода из ситуации. Хотя тех в ее жизни было полным-полно, и все же. Выхода нет, а если и есть, то она его не видит. За нее все решает парень, который останавливается сзади и обнимает со спины. Так нежно, так аккуратно, словно боится сломать ее. А ей кажется, что слишком поздно. Она уже вся сломанная и переломанная везде и даже по нескольку раз.       — Прости, — это все, что говорит ей Чимин и гладит по ее волосам. Дженни всегда нравилось, когда ее гладили по макушке. Именно так, как это делал сейчас парень. Это делало ее еще более беззащитной. Хотя куда больше, чем не с ним!       Чимин, как джентльмен, забирает сумку и берет девушку за руку. Крепко-крепко. Не давая и шанса на побег. А Дженни и не сбежит. У нее нет сил бежать. Ни от него, ни от себя. А бороться — смысла нет. Все равно проиграет, даже не начав.