Забвение

Страх возникает, когда теряешь уверенность в том, что ты — это ты.

Антуан де Сент-Экзюпери

      «Лиза, Лиза… Лиза», — исступленно шептал он, как помешанный. От помешательства, впрочем, вампира едва ли многое отделяло. Лорд Инграм был одержим единой мыслью. Все то время, что он бесцельно просиживал в Рэйвенхилле, отлучаясь лишь для того, чтобы утолить непроходящую жажду ценой чьей-то жизни. И последнее обстоятельство чрезвычайно мало его заботило.       Он терзался не хуже иного монаха флагелланта, не из-за убийств, а из-за недосказанности сновидений, что посещали его. С брезгливостью и презрением к самому же себе понимал, что с каждым приходящим воспоминанием, все более будоражащим, принимает в себя частичку той человечности, которой, к несчастью, обладал когда-то.       Пестрые химеры беспощадно дразнили воображение. Стивен видел первейшего распутника и авантюриста, сатира, бывшего когда-то ему другом, видел своего скрюченного отца с вечной маской скорби и вековой усталости на лице, видел даже домашних, почти всех тех, кого когда-либо знал. Он живо помнил и осознавал себя до определенного отрезка времени, самого тревожного, самого интригующего, но все так же остававшегося во тьме.       А из всех назойливых образов покойников его, конечно же, крепче прочих беспокоила мисс Элизабет Анна Скотт, прекрасная муза, с которой он был жестоко разлучен, хрупкая, как фарфоровая кукла, нежная, как цветок, слишком, может быть, хорошая для того, чтобы принадлежать ему. Он все так же не мог уразуметь, как очутился в гробу, а главное — знала ли об этом возлюбленная, но был уверен в том, что Лиза была духом чище иного ангела и никак не связала себя со всеми теми мрачными эпизодами его прошлого, в завершении которых он оказался отлучен от белого света на целую сотню лет. В склеп мужчину привела не добрая сила, касаемо этого сомнений не было.       Будучи так близко к месту, бывшим домом той, которой дорожил более всего на свете, все так же не решался наведаться в гости. Вампира обуревал стыд, невесть откуда взявшийся. Зная наверняка, что девушка умерла много лет назад, он уверял себя, в визите, мол, нет никакой нужды, нечего бередить душу.       Говорят, закрытые раны заживают дольше. А еще могут нагноиться, заразить кровь своим зловонием, а затем — только смерть, мучительная, болезненная, заставляющая стонать, хрипеть, потеряв всякое самообладание, подавленное невыносимой болью, вспоминать матушку и даже Бога.       И поскольку темное начало виконта поддалось любопытству, а светлое, маленькое и почти незаметное, надеялось найти раскаяние, поездке в Блюберри-хилл суждено было состояться.       Лорд Инграм пригласил к себе верную помощницу, куда более полезную, чем все его вместе взятые фамильяры. Кое-что беспокоило его в том, что касалось мисс Левинсон. Она стремительно менялась, расправляла крылья на ходу. Прошло так мало времени с начала их знакомства, а цветущая маленькая женщина, уверенная в себе и сегодняшнем дне, все меньше напоминала растяпу-Катрин из книжного магазина с ее детским бесстрашием и неуемным интересом к сверхъестественному. Вроде бы и одежда была та же, и движения, но отнюдь не сердцевина.       Стивену казалось, с тем взрослением, которое он мог наблюдать, приходит обезличивание, стандартизация, даже бытовая порочность. Так, например, девушка делала вид, будто ее беспокоит то, что ее необычный друг делает с людьми по ночам, но на деле это ничуть ее не трогало.       Малышка начала заботиться только о себе, о личном благополучии, а не об общественном. В целом, с точки зрения Стивена это был верный путь, но обнажи Катрин в тот роковой вечер перед ним свою практичную, приземленную сторону, скорее всего, он бы не пощадил ее. Именно сбивающая с толку ребячливость подкупила его, и она же сейчас растворялась на глазах, вероятно, в том числе и под влиянием самого лорда-кровопийцы, что было бы неудивительно. Такой пример мог негативно подействовать на любую незрелую личность.       Но, помимо вампира, был еще Томас Брунел, страдавший от схожего рода недуга, причем гораздо дольше. Он был безразличен к несправедливости в той же степени, как и к справедливости до тех пор, пока дело непосредственно не касалось его персоны. Глядя на то, как этот запылившийся от долгого отстутствия перемен человек оживился при появлении Катрин, можно было принять это за победу над всепоглощающим равнодушием. Но такая мысль оказалась бы очевидно ошибочной. Эгоизм в одиночестве просто благополучно преобразился в эгоизм вдвоем. Теперь Томаса волновал еще один субъект из миллиона других — прелестно, очаровательно. Но в рай таких забавников не берут.       — Катрин, скажи на милость, знаешь ли ты, как мне найти владельца кое-какого поместья? — вкрадчиво поинтересовался мужчина у студентки, жующей панкейк.       — Очень вкусно, между прочим. Вы сами готовите что ли?       — Да… сам, — кисло улыбнулся повар вековой выдержки. Ложь была настолько очевидной, что непонятно было, зачем вообще ей потребовался ответ. Катрин, почувствовав нелепость положения, торопливо проговорила:       — С другой стороны, нет, не верю, мужчины и сейчас-то вилки с ложками путают, а раньше, чего там, кухня — совсем не пэрское дело. Скажите честно.       Стивен вздохнул:       — Во-первых, в наше время вилки с ложками не путали. По крайней мере, люди моего круга общения. Во-вторых, Катрин, вы просили меня не уведомлять вас о вытворяемых мной иногда маленьких гнусностях. Так будьте же последовательны. Скажу так, тот, кто приготовил завтрак, жив. И будет жить дальше. Ну что, этого достаточно?       Пришлось девушке довольствоваться таким недружелюбным и кратким заверением.       — Что ж, да… Так вот, о чем вы сказали, милорд, это, конечно, можно, но не даю гарантии. Если поместье небольшое, может быть, о нем вообще ничего толком не будет в интернете. Скажите название, я поищу.       — Блюберри-хилл. Это здесь, в Бристоле.       — Да-а, вижу. Оно еще существует, на карте есть, но ничего больше. Даже фото нет. А вы хотели бы туда попасть? Нужно подсказать дорогу?       Стивен разозлился, сам не зная, на что:       — Дорогу?! Будто я не найду дорогу туда!       — Нет, ну, если найдете, это здорово. Не нужно так волноваться, — девушка опасливо глянула на Стивена, который аж позеленел, но мигом утихомирился, видимо, додумавшись до того, что она не знает и меньшую часть из того, что касается его прошлой жизни.       — Да… Я желаю наведаться туда, — ответил он, окончательно смирив свой гнев.       — Составить вам компанию?       — Нет, не стоит.       — Уверены? — Катрин оценивающе глянула на вампира, значительно сомневаясь в его словах.       — Да, я достаточно знаю о вашем новом мире, чтобы не выглядеть сумасшедшим.       — Но все же, не в обиду, создаете впечатление человека, как минимум, мм, странноватого.       Стивен натужно рассмеялся:       — Старого пса новым трюкам не научишь, так ведь? И раньше хватало эксцентриков, хотя они, кажется, не были гостями из XVIII века.       — Ладно, не буду спорить, вам виднее. Что-то еще?       — Нет, пожалуй.       — Лорд Инграм, я всегда рада вашей компании, но все же иногда можно позвонить или написать сообщение, а не вызывать меня сюда на ковер к черту на куличики.       — Вам понравились панкейки, — примирительно заметил заботливый хозяин.       — Понравились. Но не уверена, что они стоили такой долгой езды по проселочным дорогам. Вы ведь помните, как звонить и писать?       — Помню. Я не дурак, — с аристократической важностью фыркнул вампир, как, мол, она посмела сомневаться в его когнитивных способностях. Но Катрин такой ответ не устроил.       — Тогда позвоните мне сейчас.       — За кого вы меня держите?! — снова взвинтился мужчина.       — Ну позвоните, пожалуйста, хочу проверить, — ласково, как ребенка, попросила она.       Стивен, ругаясь про себя на чем свет стоит, справился с задачей, хотя ему потребовалось чуть больше времени, чем обычным людям, чтобы просто напросто нажать на нужный контакт.       — Ужасная музыка, если это вообще можно назвать музыкой, — буркнул он, слушая рингтон мисс Левинсон.       — Кто бы сомневался. У меня по вашим меркам вообще отвратительный вкус на все. На музыку, на книги, на одежду и даже на мужчин!       — Да? — коротко прокомментировал все вышеперечисленное вампир, затем, помедлив, добавил. — Катрин, Вы можете купить мне автомобиль?       — ЧТО? — поперхнулась девушка.       И таким нехитрым образом вскоре Стивен обзавелся винтажным фордом. Катрин много пришлось натерпеться ради того, чтобы у привередливого лорда Зануды появился личный транспорт, но жаловаться было бы грешно — он из своих грязных денег отдал ей десятую от стоимости, так что старания обернулись финансовым успехом.       Замаранными кровью купюрами, конечно же, не буквально, мисс Левинсон не побрезговала. Человеческое существо склонно к игнорированию насилия, не касающегося его напрямую, происходящего где-то там, скажем, за кулисами. Ее старый-новый друг метко подметил, что деньги не пахнут, с этим поспорить было сложно. В конце концов, если использовать их для чего-то хорошего или по крайней мере, скажем, нейтрального, какая разница, кто и как их получил? Капитал вращается, в этом смысл, переходит от одного к другому, меняет владельцев чаще, чем любой живой или неживой объект. Не она ведь сама приложила руку к отмыванию их у порядочных и не очень людей, так что и переживать нечего.       Как выяснилось, один из фамильяров Стивена умел водить. Это было очень приятное обстоятельство, потому как переизбытка полумертвых прислужников для выполнения разных маленьких задач он не хотел. И вот, собравшись наконец с духом, солнечным днем он поехал по дороге, маршрут которой ничуть не изменился с тех пор, как он был жив. Даже не думал, что скажет нынешнему владельцу дома, думал только об одном, вернее — об одной. Кровосос уже не так боялся машин, довольно-таки быстро освоился. В сущности, в салоне было даже комфортнее, чем в обычной карете. Не прошло и часа, как он увидел знакомые фасады. Да, дом был на месте, как будто бы даже такой, как раньше.       Вампира вдруг осенило. У них должен был сохраниться портрет Лизы, написанный года за два до его превращения. Вот и повод для визита нашелся. К счастью, у него даже была с собой кругленькая сумма, достаточной хотя бы для залога.       — Добрый день, сэр. Чем обязан? В нашем краю гости бывают нечасто.       Мужчина, вышедший встречать его, был достаточно неказистым. Оплывший овал лица, чуть свисающие брылья, небольшие голубоватые глаза и курносый нос составляли его физиономию. Он был постарше Томаса, но принадлежал к такому же типу людей — маленьких, провинциальных джентльменчиков старого покроя, флегматично-меланхоличных, не испытывающих томительных позывов родовой гордости. Стивен считал это сразу.       — Стивен Инграм, сэр. У меня и правда есть к вам дело, однако изложение его потребует времени, — вампир коснулся шляпы, как бы намереваясь снять, и ленивый аристократ ответил ему тем же жестом. — Вы, наверное, знаете про Рэйвенхилл. Это мое родовое поместье, утраченное когда-то. Не так давно я вернул его обратно. Мистер Томас Брунел, с которым вы, я полагаю, знакомы, рекомендовал мне нанести визит соседям.       — Кевин Скотт. Рад знакомству, мистер Инграм. Прошу, проходите. Я свободен и готов вас выслушать.       Мистер Скотт с легким недоумением покосился на водителя, который сидел неподвижно, как истукан, в машине с отсутствующим выражением лица. Приезжий лорд заметил внимание к своему спутнику и пояснил так:       — Не беспокойтесь, мистер Гарфилд подождет в авто, на это есть причины. В том, что касается психического здоровья, он, как бы сказать поделикатнее, особенный, понимаете? Ему уютнее в одиночестве в знакомой обстановке. Никто не хотел брать бедолагу на работу, он казался слишком нелюдимым, но я не чужд благотворительности, и, смею заверить, этот парень трудится нисколько не хуже, а то и лучше других. А маленькие странности, что ж, у кого их нет?       — Да, пожалуй, вы правы. Весьма благородно с вашей стороны, что вы дали шанс такому человеку с проблемами.       «Как же, благороднее некуда. А еще перед этим убил его жену», — хохотнул про себя изверг, и эта внутренняя эмоция нашла выход в растянувшейся кривоватой улыбке мнимого филантропа. Не приходилось сомневаться, маленький хозяин был удивлен манерами гостя и его чудаковатым водителем, но у него не было оснований думать, что Инграм лжет, ведь каждом его вдохе слышалось высокомерие старого аристократа. А выдыхал он пыль и плесень, которая, в свою очередь, была привычным элементом обстановки для Кевина Скотта. Обращала внимание на себя и осанка. Казалось, гость проглотил палку. Они зашли внутрь дома, хорошо сохранившегося и в меру уютного.       — Прошу меня извинить, обед у меня скромный, на одну персону, хотя я найду, чем угостить гостя, — заговорил мужчина.       — Не стоит, я не голоден. Это поместье недурно отреставрировано, я видел дома в куда более плачевном состоянии, — высказал Стивен то, о чем на самом деле подумал сразу же, как вошел.       — Что ж, спасибо. Ремонтом занимался мой отец, удивительный человек. Он помнил каждый уголок здесь, знал родословную на много поколений назад. Мы живем здесь лишь благодаря его упорству. Восстановить особняк несмотря ни на что — так говорил он себе, и добился желаемого, правда, фактически ценой нашего состояния, но это совсем другая история, — разоткровенничался сын, по всей видимости, лишенный родительской ласки, потому как фанатичные люди редко умеют любить.       — Что вы, это как раз отчасти касается того, ради чего я приехал к вам.       — И впрямь? — удивился Кевин, блеснув своими светлыми глазами.       — Вы говорили о своем отце в прошедшем времени. Его нет в живых, простите уж за прямоту?       — Да нет, он жив, не поймите неправильно. Просто старик обезумел. Он не буйный, не доставляет нам с женой много хлопот, но за последнее время я не слышал от него ни единого осмысленного слова. То есть, слова все обычные, но вместе получается какая-то чепуха. Боюсь, ему недолго осталось.       — Сочувствую. Такие, м-м, деятельные личности в какой-то степени предрасположены к сумасшествию. А все же, я мог бы увидеть мистера…?       — Джорджа Скотта. Технически вам ничто не мешает это сделать, я могу отвести вас к нему в комнату. Только вот думаю, это напрасная трата времени. А зачем вам нужно видеть моего пожилого родителя?       — Судя по вашему описанию, у нас с ним есть кое-что общее. Я тоже внимательно изучал собственную родословную, хотя и жил в другой стране, вдали от родины. И я наткнулся на интересный факт. Мой прадед, тезка, был влюблен в вашу дальнюю родственницу, которую звали Элизабетт Скотт, и она жила здесь. У меня на руках есть его дневники, в которых описывается очень трогательная, но трагичная история, напрямую касающаяся этой девушки. Она так увлекла меня, что я хотел бы отыскать хоть какие-то следы этой загадочной фигуры из прошлого. И, раз уж мистер Джордж теоретически может располагать нужными сведениями, я подумал, что было бы не лишним навестить его.       — Понимаю. Это имя, кстати говоря, кажется мне знакомым. Я провожу вас в комнату, а сам пойду посмотрю в семейных альбомах и рукописях отца. Думаю, мне удастся что-нибудь найти, но от старика, пожалуйста, многого не ждите, он совершенно серьезно не в себе. Но при этом не агрессивный, так что бояться вам нечего.       — Да что вы, я не боюсь. На своем веку мне случалось иметь дело с душевнобольными.       — Вы не перестаете удивлять, мистер Инграм, — покачал головой мужчина.       Вампир снисходительно усмехнулся. Маленький хозяин оказался чуть более приятным, чем показался сразу, хотя Стивен все еще терпеть не мог таких инертных тюленей, почему-то разряженных в человеческие одежды.       А вот Скотт-старший стал для него серьезным открытием. Видимо, тот настолько был увлечен поисками пресловутой фамильной гордости, что начисто забыл про свою семью и ее нужды здесь и сейчас. Это предположение объясняло такое прохладное отношение сына к трудам родича. Стивену не помешали бы вампирские способности для того, чтобы разговорить безумца, и выяснить все наверняка, но, увы, при свете дня доступ к чудо-силам был закрыт. И все же он очень надеялся выудить что-нибудь полезное.       Мистер Кевин отвел его в маленькую, но хорошо убранную комнатку с минимумом интерьера. Значит, переселили патриарха в какую-то будку, а сами распоряжаются всем домом. Объяснимо, но Стивен все равно недовольно хмыкнул себе под нос. Еще с прошлой жизни в его голове сохранилось стойкое убеждение в непоколебимом авторитете родителя, каким бы он ни был. Уильям Инграм хорошо постарался, его заветы были пронесены через века невредимыми.       Дверь закрылась за ним, маленький хозяин пошел копаться в архивах, оставив гостя наедине с согбенной фигурой у окна, неподвижной и с виду холодной.       — Мистер Скотт, — вежливо обратился вампир к старцу, по всей видимости зачарованному пейзажем, точно он не лицезрел его ежедневно.       — Кев? — по голосу было понятно, с ним говорит пожилой человек, но он не был слабым, не дрожал. Выходит, безумие не от бессилия.       — Нет, мистер Скотт, я — не ваш сын. Я его гость, и хотел бы с вами побеседовать.       — Бабочки машут крыльями так часто. Скорость не продлевает жизнь. Посмотрите на Галапогосские острова.       «Не так уж он и плох, по крайней мере, выдает цельные изречения. Может быть, проблема в том, что сын просто не хочет их понимать?» — подумал Стивен. Его собеседник все так же не оборачивался.       — Я хотел бы поговорить о истории вашего рода, мистер Скотт, — он постарался сказать это с самой деликатной интонацией из всех, что имел в арсенале.       — История… Стыд — вот история человека. Так о чем ты говоришь, мой мальчик?       — Ваша дальняя родственница, леди Элизабетт Скотт, она жила здесь больше века назад.       — Гм-м. Много глупых басен и побасенок. Ты хотел спросить про нее? Да-а, я кое-что помню, кое-что знаю, светлая душа… — он вдруг остановился, замолчал. — А почему ты вдруг заинтересовался этим, сынок?       Вампир перестал дышать в предвкушении грядущего рассказа. Он понял, что наткнулся на золотую жилу и вот-вот узнает что-то новое. С трудом выдавил из себя:       — Да, я хотел спросить, но я не Кевин.       — Тогда кто ты? — старик наконец повернулся, выпрямился, прищурился, видимо напрягая слабое зрение. Стивена поразило разительное различие между родителем и ребенком. У старшего были ясные небесно-голубые глаза, высокий морщинистый лоб и тяжелая челюсть, ни единого признака той мягкотелости, какой отличался Скотт-младший. Он выглядел очень сухим, но не беспомощным, жизнь еще горела в нем, несмотря на опасения домашних. Что-то в облике вошедшего явно не нравилось мистеру Скотту, он замолчал, шумно втягивая ноздрями воздух.       — Так что вы говорили по поводу леди Элизабетт? — подождав немного, как можно более осторожно спросил Стивен.       — Назовись! — неожиданно прикрикнул на него сумасшедший, смотря прямо в упор. Стивен немного оторопел, и неуверенно ответил:       — Я — друг вашей семьи.       — Нет-нет-нет. Имя, — злобно отрезал Джордж Скотт. На него будто нашел какой-то приступ.       — Стивен, сэр, Стивен Инграм.       Старик обмяк в кресле, уставившись на него своими глазами, похожими сейчас на безжизненные стекляшки. Вампир раньше видел такой ужас лишь тогда, когда люди наконец понимали, кто перед ними, и что их ждет. Но он не мог, попросту не мог знать этого. Должно быть, глупое совпадение. Приступ, так не вовремя настигший больного человека.       — Стервятники… Дорога ложка к обеду… Ничего, ничего я вам не скажу, убирайтесь! — дрожащими руками он полез себе за ворот и вытащил оттуда серебряный крест. — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus…       Стивен невольно зашипел и скривился, слова молитвы острием ножа вонзались ему в голову хуже мигрени. Свет потух, в ушах засвистело.       — Omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii, — громко читал старец, поднявшись со своего места и твердым шагом наступая на Стивена. Вампир не мог ничего противопоставить ему, солнце было на стороне смертных, и он отступал, жалко щерясь от боли. Пятясь, чуть было не врезался спиной в дверь, когда ее открыли с той стороны.       — Господи! Папа, ты напугал нашего гостя. Простите меня, я не знал… он раньше…       — Отойди, идиот! Ты разве не видишь эту погань, эту гниль? Такая же, как у меня в голове! Это он, он…       — Тебе нужно прилечь, ради Бога, успокойся.       — Могилой, дьявол, от тебя несет могилой! — все так же озлобленно, но уже менее напористо обратился он к Стивену. Силы начали покидать бренное тело. Хорошо хоть, перестал зачитывать молитву, иначе непонятно, что пришлось бы объяснять Кевину, увидевшему бы те нешуточные конвульсии, в которых он бился еще минуту назад.       Вампир был в бешенстве, он не ожидал встретить такое серьезное сопротивление в таком месте. Как бы он хотел оторвать голову несносному старику. Пока они со Скоттом-младшим стояли у порога, в ожидании, что еще выкинет обитатель этой комнаты, Скотт-старший пошатнулся, чувствуя слабость, овладевающую всем его телом, вернулся в кресло, пробормотал:       — Опять. Господи, когда я проснусь…       Происходящее показалось странным даже столетней нечисти. Что-то неладное было с потомком Элизабетт. Он не должен был чувствовать его темное нутро, особенно днем. Мог ли он знать лично лорда Инграма, а вместе с этим и его тайну? Вряд ли. Но сумасшедший явно обладал какой-то важной информацией, хотя она и была запечатана сургучом помешательства. Это огорчало больше всего. Невозможность поговорить с генеалогом означала необходимость иметь дело с пастозным и нерасторопным Кевином. Что же, чем богаты, тем и рады.       — Еще раз прошу прощения за моего отца, — спешно проговорил сын, как только закрыл на замок дверь скромного обиталища человека, бывшего когда-то уважаемым и необычайно деятельным.       — Не стоит, я был готов к такому. Шизофреники кажутся тихими, пока не срабатывает какой-то триггер. Тогда на первый план выступают бредовые идеи, галлюцинации, больные становятся агрессивнее. Он читал молитву, может быть, ему видятся бесы. Нередкое явление.       Сам Стивен прекрасно понимал, что перед ним не простой шизофреник, но уверенно произнесенная ложь, состоявшая из нахватанных где-то походя фактов про делирий, оказалась весомее интуитивного подозрения, которое было закралось в душу сыну, заставшему столь необычный припадок, первый подобный за всю болезнь батюшки. Приезжий лорд продолжил спокойно разъяснять ситуацию:       — Должно быть, он принял меня за какого-то демона или человека давно умершего. Что-то в моей внешности, даже самая маленькая деталь, могла спровоцировать подобную реакцию. Так что не огорчайтесь, я думаю, он скоро окончательно оклемается от потрясения, вы ведь наверняка слышали, как часто душевнобольные забывают, что еще минуту назад нападали с кулаками на санитаров. А что до меня самого, я ничуть не уязвлен. Глупо обижаться на таких людей, как мистер Джордж. Жаль, очень жаль, что мне не удалось застать его в здравом уме.       — Вы точно не психиатр, мистер Инграм? — наивно поинтересовался Кевин, пораженный выдержкой и знаниями этого странного человека.       — Нет, у меня гуманитарное образование. Медицина — ужасно интересная вещь, но не хочется погружаться в нее с головой. Можно, знаете ли, ненароком утонуть.       — Полностью с вами согласен. Кстати говоря, мы почти пришли. Это мой кабинет, прошу.       «Это не твой кабинет, — с презрением подумал Стивен, — а Скотта-старшего».       — Вы спрашивали про мисс Элизабетт Скотт, нашу родственницу. Я вспомнил, да было бы трудно не вспомнить. Благо, папины документы позволяют быстро сориентироваться. Что именно Вас интересует? У нас есть более субъективная и более объективная сторона истории в том, что касается этой личности.       — Я бы выслушал все, что у вас есть, если вас не затруднит, разумеется. Но объективная часть интригует в большей степени.       — Так, хорошо. Это как раз то, что можно найти в бумагах. Мисс Элизабетт Анна Скотт, 1879 года рождения. Отец — сэр Адам Скотт, мать — Вероника Фьюзон. Мисс Элизабетт приходилась моему прадеду родной сестрой.       — А смерти? — резко спросил Стивен, не выдержав.       — Что? — удивился мистер Скотт.       — Дата смерти.       — А, извините, здесь не указана точная дата, мой папа мог бы, наверное, ответить на этот вопрос, ведь он застал Эрнеста Скотта еще живым, но я не в курсе дел. В общем-то, это все сведения, которыми я располагаю. Осталась субъективная сторона. Хотите послушать?       — Конечно, — Стивен не мог больше терпеть. Он должен, он обязан был узнать хоть что-нибудь о судьбе возлюбленной.       — Так вот. Я сказал, это имя показалось мне знакомым. Не каждый ведь помнит своих родственников из позапрошлого века даже в такой семье, как наша. Как ни странно, отец не очень любил делиться с нами своими исследованиями, он говорил, мы должны прийти к этому сами, без непосредственного интереса с нашей стороны он только зря потратит время на рассказ. Однажды к нам приехала тетушка, на праздники. Невзначай как-то спросила:       — Ну что, малышня, не страшно вам жить в этом доме?       Она еще такая задорная была, жизнерадостная, господь упокой ее душу. Мы сразу и не поняли, шутит она или нет. Начали с братцем приставать к ней, что, дескать, вы такое говорите. Долго она артачилась, но в итоге согласилась поделиться с нами неким секретом.       — Давно, — говорит, — еще когда на английском престоле была королева Виктория, в то время уже сморщенная, как чернослив, да похожая на жабу, в этом самом доме жила девушка, Лиза, сестра деда моего. До того была умница и красавица, что родители и соседи налюбоваться не могли. Пела она, как соловей, а свежа была, как майский ландыш. Так целомудренна, так строга она была к себе, что ни единого кавалера близко не подпускала на расстояние пушечного выстрела. Аккуратно их от себя отстраняла, ну, знаете, как мы, женщины, это делаем. Но пошутил как-то над Лизой Амур, жестоко пошутил. Сердцем ее завладел граф, хромоногий, угрюмый, высокий, как каланча. Никто его не любил, кроме него самого. Сейчас уж и не вспомню, как звали его, но жил он по соседству, а род его давно сгинул. И вот тип этот разбил бедной Лизе сердце. Хотя она и готова была любить безответно, приключилась беда еще худшая. Граф ее умер, потому что был слаб здоровьем. А несчастная с каждым днем увядала, да скончалась через год от горя, так хотела быть с ним, хотя бы в мире ином. Но, увы, слишком горько было ей тогда, когда она сомкнула очи, не смогла душа отлететь, больно тяготило ее пережитое несчастье, держало в этом мире. С тех пор в нашем доме по ночам можно услышать ее тихие рыдания. Не в силах обрести покой в объятиях возлюбленного, бродит она туда-сюда из комнаты в комнату, не зная, куда податься.       Мы с братом чуть не расплакались, такая трогательная была история. И напугала нас до ужаса. Мы давай с тетей соглашаться, мол, слышали странные звуки по ночам, да не знали, что это такое, хотя, конечно, сейчас понимаю, это птицы были и ветер завывал.       — А не тронет нас эта бабушка Лиза? — спросил тогда братец.       — Нет, что вы, она только сон ваш бережет и от злых духов охраняет. Нужно же ей чем-то заниматься здесь, — загадочно улыбнулась она.       — Но это же абсурд! — не выдержал Стивен, разрываясь от праведного гнева.       — Конечно, абсурд, очевидно, тетушка сочинила эту байку с привидениями только для того, чтобы нас напугать. Но я все же обязан был рассказать вам ее, коли вы спрашивали.       — Нет, я не об этом… Вы говорите, граф. Точнее, ваша тетка говорила. Он был виконтом, это и есть мой родственник, мистер Скотт. И не был он так уродлив, не отказывал ей в любви…       — Ну что ж вы так обижаетесь. Я ведь говорю, это всего лишь субъективная сторона. Может быть, и в записках вашего лорда были преувеличения.       — Не было, — строго отрезал Стивен, потемневший, как туча.       — Вы все больше и больше удивляете меня, мистер Инграм. Вы отреагировали почти в точности так же, как наш отец, когда услышал, о чем мы судачим. Узнал всю эту историю с брошенной девушкой и привидением, рассвирепел так, что хотел было нас выпороть, хотя я, по правде, не знаю, за что.       — Чем ты забиваешь мозги моим детям, Ирэн?! Какие еще к дьяволу призраки в нашем доме? Зачем ты приплетаешь к своим глупым историям нашу существовавшую двоюродную бабушку?       — Чего ты так взъелся, Джордж? Мы ведь сами в детстве рассказывали друг другу то же самое.       — Тебе что, снова двенадцать лет? Пора повзрослеть уже наконец!       — Господи Иисусе! Ты совсем рехнулся со своими исследованиями. Ладно, здорово, ты историк, так и копайся больше в своих королях и королевах, на кой черт ты взялся за наших внутрисемейных покойников? Им ли не все равно, что о них потомки говорят?       — Не все равно, Ирэн! Оскорбляя своих предков, оскорбляешь себя! Да, дед рассказывал нам про Элизабетт, но совсем не то!       — Ты так говоришь, как будто мы не вместе бегали по коридорам ночью в надежде увидеть мертвую леди.       — Это было давно, а взрослые в этом не участвовали.       — Ну так расскажи мальчикам настоящую историю, чего же ты. Я ее все равно не помню, потому что она наверняка скучная, как и все биографии наших прародителей, просидевших в этой глуши всю свою жизнь.       — Ты не помнишь, потому что ты дура! Я расскажу им что-то, когда посчитаю нужным. Думаешь, уехала в свой треклятый Дублин и поумнела? И стала лучше нас? Да ни хрена. Если думаешь, что ты выше нашего наследия, убирайся отсюда к чертовой матери! Что глазками моргаешь? Убирайся, я сказал!       — Дорогой, может, не надо, — тронула разбушевавшегося отца за локоть наша тихая матушка. Я тогда замер, думал, он ее ударит, такой красный был от злости, до сих пор непонятно, что его могло выбесить настолько. Но он был человек со странностями всегда, еще до того, как окончательно слетел с катушек.       — А может, это мы слетели? А он в полном порядке? — грустно улыбнулся вампир, пытаясь представить себе Джорджа Скотта таким, каким он был лет тридцать назад. Они смогли бы найти общий язык, он точно знал это, может быть, Стивен даже посвятил бы его в свою тайну, но сейчас… Какая-то неведомая преграда стояла между ними, и мертвый лорд не мог поверить, что это было обыкновенное помешательство. Он уже не злился на человека, чуть было не раскрывшего его под светом солнца, а злился на Скотта-младшего и его жалкую породу: тетку-шутницу и слабовольную мамашу.       — Э-э, это интересная мысль, мистер Инграм. Но я все же предпочитаю называть вещи своими именами.       — А где ваша жена, мистер Скотт? Не удивляйтесь, я всего лишь заметил кольцо.       — Она в городе, гостит у тещи. Вечером приедет вместе с дочками.       «Вместе с дочками, — Стивен хищно облизнул клыки, — это был бы замечательный улов. Но стоит ли? Как никак этот осел — родня моей Лизы, хотя и дальняя. Ладно, поохочусь где-нибудь еще. Дуралей даже не представляет, как ему повезло».       — Вы можете остаться на ужин, мистер Инграм, — любезно предложил хозяин.       — Не буду вас обременять, но спасибо за предложение. Мне бы хотелось узнать еще кое-что. Элизабетт, о которой вы рассказали… У вас сохранилось что-нибудь? Письма? Одежда? Портреты? Я слышал, когда-то здесь висел ее портрет.       — О, вы знаете? Поразительно, мистер Инграм. Я думаю, вы понравились бы моему отцу, будь он в добром здравии. Одежды не сохранилось, к сожалению. Портрет, да…       — Я готов заплатить хорошие деньги, — оборвал его неторопливые рассуждения гость.       — И я вам охотно верю, мистер Инграм, вы производите впечатление порядочного и состоятельного человека. Только есть одна проблема, — виновато улыбнулся Кевин. — У нас и впрямь был портрет, он висел в холле, рядом с остальными. Но его купили. Месяц или полтора назад.       — Кто? — охнул вампир. — Вы ведь наверняка не торгуете семейными портретами?       — Нет, конечно, не торгую. Интересное дело, к нам, наверное, за год до вас приехал один человек, тоже очень состоятельный. Представился антикваром и меценатом. Это меня, конечно, здорово удивило, мистер Инграм. Он сказал, что ему будет удобно остаться здесь, в нашем доме, а за каждый день пребывания он будет платить. Мистер Максимиллиан Тодд, так он представился, пробыл у нас четыре дня. Он с порога объявил, что хочет купить какое-нибудь из наших фамильных полотен. Сказал, что он собирает историю Англии в лицах, разъезжая таким образом по графствам. Многим семьям уже ни к чему портреты родни, которую они никогда не знали и не видели, так что он готов платить им хорошие деньги за работы зачастую безымянных художников, и люди охотно соглашаются на такие сделки. Папа мой сразу же заявил, что ничего не отдаст, а отрывать от семьи кусок родовой гордости и присваивать себе — это что-то из разряда маниакальных расстройств.       — Так и сказал? Он разве не был таким, как сейчас?       — Да, так и сказал, мистер Инграм. Нет, он давно, скажем, с причудами, как я говорил раньше, но тут прямо буйствовать начал, хотя это и в духе его обычного поведения, к которому я привык с детства. Гость не слишком оскорбился, выдержал все нападки так же спокойно, как вы нынче. Сказал, вроде, ничего страшного, не будет настаивать на сделке. Потом, когда из-за стола вышли, намекнул, что у родителя моего прогрессирующее психическое заболевание. Так и оказалось, а я и не замечал.       Тогда с ним стало совсем плохо, вот примерно как сейчас, когда только вы пришли. Наверное, все стресс из-за этих проклятых картин, не думал ли уж он, что наш богатый гость ночью украдет их, не знаю. Сидел себе, глядел в одну точку, сам с собой беседовал. Мистер Тодд мне серьезно помог с ним. Даже к врачам свозил. Благороднейшей души человек, он передал, что, возможно, волнение по поводу самой возможности продать картины могло так сильно потрясти отца, что спровоцировало приступ апатии и чего-то там еще. Я ему хотел было бесплатно в знак благодарности отдать картину, потому что за комнату он деньги платил ну уж очень хорошие, хотя апартаменты у нас скромные, но он все отказывался, всучил мне толстую пачку наличными и выбрал именно ту, о которой вы спрашиваете. Досадно получилось.       — Досадно, что вам не удалось еще подзаработать на продаже наследия?       — Да нет! Я ведь вижу, как вы заинтересованы в этом, гораздо больше, чем я. Что ни говорите, а я все равно ассоциирую это девицу с полотна с чем-то скорбным и паранормальным. Дело тут даже и не в деньгах.       — Что-нибудь еще? — холодно спросил Стивен.       — Да, осталось кое-что. Письмо, которое отец вклеил в альбом вместе с остальными примечательными. Не хотите взглянуть?       — Позвольте мне приобрести его. Я отнял у вас много времени, и вы заслужили компенсацию.       — Это… немного странно, но если вы хотите так поступить, я его аккуратно извлеку и передам вам за какую-нибудь символическую сумму, — Кевин чувствовал себя виноватым перед гостем, хотя и не мог понять, за что, ведь портрет принадлежал ему, а не мистеру Инграму, и он был в праве распоряжаться им так, как душе угодно.       — Еще вопрос, мистер Скотт. Вы знаете, где можно найти человека, купившего картину?       — О-о, думаю, он не захочет ее продать. А, хотя, это не мое дело. Я сейчас спущусь вниз за визиткой, которую он мне оставил.       Стивен думал, его главной целью был визит на кладбище, но Скотт-младший серьезно его разочаровал, объявив, что не знает, где именно захоронена Лиза. Стивен в очередной раз посетовал на то, что не может по-человечески поговорить с более осведомленным членом этой семьи. Но он знал, что со стариком пришлось бы воевать, приди он к нему ночью, а там и до убийства недалеко, тем более, что вампир все же затаил обиду за оказанный ему прием. Велико было чувство уважения к тому типу личности, коей был этот местечковый историк когда-то. Давало о себе знать так же и чувство ответственности за потомков Лизы, какими бы они ни были. Все-таки в них, пусть и разбавленная, но кровь течет та же.       Приехав домой, он тотчас же отправился в свои покои, чтобы, затаившись там ото всего мира, прочитать заветное послание. Видев его только мельком, виконт понял — оно предназначалось ему. И, не желая портить впечатление, воздержался от чтения в гостях.       «Дорогой, возлюбленный мой Стивен!       Я оплакивала тебя денно и нощно, так, как только может женщина оплакивать свою судьбу. А ты был моей судьбой, и без тебя я не знаю, как жить дальше. Мне кажется, впереди только тьма. Я вспоминаю наши встречи, как ты читал и переводил мне Бодлера, вспоминаю твой смех, такой редкий при людях, искренний. Ты не представляешь, какой честью для меня было дарить его тебе.       Я вспоминаю то, как мы танцевали вальс, когда сам герцог пригласил меня, но я была счастлива лишь с тобой, лишь твое дыхание и прикосновение твоих рук вселяли в меня радость. Я вспоминаю, как мы подшутили над беднягой Салливаном, без пенсне не видящим собственного носа. Родители тогда ругались, говорили, мой кавалер потворствует моим детским шалостям. Каждый час, каждую минуту, проведенную с тобой, я вспоминаю с нежным трепетом.       Но почему я пишу такие несерьезные вещи, любовь моя? Дело в том, что в моей груди теплится надежда. Прежде всего я хочу сказать, что ужасно виновата, и буду молить Господа всю оставшуюся жизнь, чтобы он простил мне ту дикость, тот эгоизм, которым я ранила тебя. Слишком поздно я поняла, что натворила. И страдания мои не прекратятся до тех пор, пока я дышу, Стивен, милый Стивен, знай, что я попросту ослепла, онемела, оглохла, я не была собой, иначе я бы не поступила так. Я жаждала найти тебя, попросить прощения, но все тщетно, и теперь я смогу попросить прощения только так, на бумаге или в обращении к Богу. Быть может, он передаст тебе мои слова раскаяния.       Я говорила о надежде. Ни разу не усомнилась я в твоей смерти, любимый, до сегодняшнего дня. Но сегодня ко мне точно пришло озарение. Теперь я знаю, нет, я чувствую, что ты жив. Ведь ты теперь не обычный человек, я не хочу верить, что ты покинул нас, покинул меня. И теперь вместо того, чтобы лить слезы, не могущие помочь делу, я хочу убедиться в том, что я права или в том, что я ошибаюсь, пытаюсь обмануть саму себя.       Зачем я пишу это письмо, спросишь ты? Ведь если ты погиб, то не увидишь его, а если жив, то оно без надобности. Но мои мысли замурованы во мне, и некуда выплеснуть все то, что терзает, рвет изнутри. Может статься, я зря запачкала бумагу, но жизнь такая странная, такая непредсказуемая! И я пишу, потому что могу, нет, потому что желаю исповедаться и выразить веру в то, что мы еще встретимся, и раньше, чем в раю. Я надеюсь, ты простишь меня, глупую, и не будешь строг к моим грехам, где бы ты ни был.       И пишу в последний раз, не по привычке, а от всей души, что люблю тебя, Стивен, больше, чем люблю сам мир.

      Твоя верная Лиза»

***

      — Филипп, я должен признаться Лизе! Ведь я сделал ей предложение, а даже если бы не сделал, не смог бы бросить ее в неведении. О необратимости проклятия говорил и Марко, и Баро. Значит, это навсегда, нужно жить дальше, хотя бы попробовать. Я не смогу прятать свою сущность вечно. Рано или поздно она поймет.       — Я бы повторил свой совет, но ты снова начнешь вопить и махать руками, — закуривая сигару, равнодушно ответил граф Бедфорд.       — Вот и не повторяй, — рыкнул вампир, недовольный тем, что друг совсем не хочет сопереживать ему и дать стоящий совет, как объясниться с милой. Он ведь так искушен в любовных делах, так почему же молчит?       — А чего ты собственно от меня хочешь? — с плохо скрываемым раздражением парировал граф, сделав короткую глубокую затяжку.       — Хотя бы одобрения, ну, благословения что ли. Мне будет тяжело идти на чистосердечное признание.       — Благословения?! Смеешься что ли? Сходи еще в бордель или в тюрьму, там у кого-нибудь благословения спроси. Ты же знаешь меня, Стивен, как знаешь и то, что эту твою геройскую удаль я одобрить не могу. Представь, что будет, если ты расскажешь ей, а она — кому-то еще. А кто-то еще — еще кому-то еще. Во-первых, мнение двух цыган не есть истина, они попросту могут не знать всех тонкостей вампиризма. Во-вторых, как я говорил, открываясь своей даме сердца, ты подвергаешь себя большой опасности. В-третьих, если ты так уж ее любишь, может быть, лучше ее оставить в покое? Откажи ей, заставь себя ненавидеть, но спаси. Отпусти синичку на волю.       — Чего же ты тогда не оставишь в покое свою Веронику?       Лорд Рассел вздохнул, как наставник, уставший от нерадивого ученика. Его выразительные ореховые глаза смотрели на Стивена с сочувствием на грани презрения. Слишком близко к сердцу виконт подпустил женщину, это было рискованно. Рискованно и глупо. Сознательно избегая глубоких привязанностей или, быть может, не будучи способным испытывать их вообще, он не в силах был понять поведение старого товарища, казавшееся ему глупым.       И Филипп прекрасно знал, что это еще не самые страшные глупости, на которые может толкнуть любовь, особенно несчастная. Он хорошо изучил своего врага, это коварное чувство, которое больше всего обожал вызывать и затем убивать в других, медленно ли, выкорчевывания росток за ростком, корень за корнем, оставляя мелкие, кровоточащие раны на чужом сердце, быстро ли, одним ударом, повергая в прах, оставляя за собой выжженное поле.       — Я ее не люблю, а вожделею, это разные вещи, — с ледяным спокойствием констатировал он. — Кроме того, это не я стал ходячим трупом, ко мне вышеперечисленные пункты неприменимы.       — Вот так всегда, ты делаешь все только хуже, когда я обращаюсь за помощью, — сменив гнев на уныние, воскликнул Стивен.       — Так не обращайся.       — Вообще?       — Нет, не вообще, а по поводу твоих любовных дел. Редкостный инфантилизм… Вера в чудеса, в вечное, безупречное. Носишься за одной единственной девчонкой, хотя их пруд пруди готовых раздвинуть ноги перед пэром. И победнее, и побогаче, и пострашнее, и покрасивее.       — А по-моему, инфантилизм, Филипп, это как раз что-то про твои отношения с женщинами. Ты веселишься, играешь ими, словно куклами, и, как бы ты ни хотел этого в глубине души, никак не можешь отыскать что-то настоящее. Считаешь себя мужчиной, а меня мальчиком лишь потому, что заглянул под большее число юбок. Компенсируешь эмоциональную пустоту донжуанством. Тебе нравится осквернять, делать больно, потому что ты не умеешь любить, и ненавидишь их за то, что они, несчастные, влюбились в тебя. Ребенок не созидает, ребенок ломает. Так делаешь и ты. Можешь не отрицать, все мы знаем, я говорю сущую правду.       Филипп ухмыльнулся:       — А может, мы оба все еще переживаем детство. Просто каждый по-своему. Ладно, так и быть, раз тебе неймется, поезжай к своей пассии, рассказывай ей всю подноготную, а я погляжу со стороны, чем это обернется. Буду ждать вестей. Бывай, дружище, бери мою карету и беги отсюда, сверкая пятками, пока я не передумал. Помни, береги себя. Ты еще нужен старине Расселу, подыхающему от опия.       — Спасибо, Филипп, — облегченно выдохнул виконт и крепко обнял друга.       Ему показалось, он ехал к Скоттам целую вечность. Стивен был рад, что его спутником оказался молчаливый Петер, не задававший вопросов, почему он трясется, как в лихорадке, почему зашторивает занавески, хотя солнце светит мягко из-за облачков.       Филипп как будто выбирал кучера специально для вампирских нужд, так великолепно он справлялся с нехитрыми обязанностями: делать свою работу и молчать. Хотя по суровому взгляду виконт понимал, никакой личной симпатии немец к нему не испытывает. Да и не надо было. Достаточно было честного отношения, вот и все.       — Здравствуйте, миссис Скотт, вам удивительно идет эта шляпка, — выдавил из себя остатки вежливости мужчина, целуя протянутую руку матери Лизы.              Виктория, в девичестве Фьюзон, была худой и угловатой дамой, впрочем, на лицо приятной, со светлыми широко открытыми глазами, маленьким ртом и волнистыми каштановыми волосами, еще не тронутымыи сединой. Что ж, за свою жизнь она родила лишь двоих детей, по крайней мере официально, да и то достаточно поздно и от большой любви. Надо думать, это могло бы послужить объяснением тому, что красота сорокалетней женщины еще не окончательно угасла.       — Любезны, как и всегда, милорд. Мы не были готовы к вашему визиту, мой супруг в отъезде. Вы выглядите обеспокоенно, что-то случилось? — с искренней заботой обратилась миссис Скотт к будущему зятю.       — Так и есть, мадам, я весьма обеспокоен. Мое сердце разрывается от любви к вашей дочери. Вы знаете, я никогда не позволял себе лишнего, прошу, разрешите мне увидеться с ней, лишь для того, чтобы исповедаться в своих чувствах.       — Не сомневаюсь в вашей честности. Как мать, я, конечно, не откажу, зная, как будет рада Лиза видеть вас, — женщина мило улыбнулась и проводила его в дом.       Они с Лизой встретились в дальней гостевой комнате. По бледности мисс Скотт Стивен мгновенно понял, как сильно провинился перед ней, не приехав раньше. Она выглядела чрезвычайно болезненно, хотя и не переставала быть хорошенькой. Мужчина усадил свою невесту рядом с собой на софу, и заметил еще один тревожный симптом, у бедняжки тряслись руки. Несчастная Лиза!       — Стивен, милый, я так беспокоилась. С тех пор, как ты уехал от нас, три дня прошло, ни вести… — торопливо начала девушка, явно с трудом сдерживая слезы, стараясь не смотреть в глаза доброму до сих пор другу.       — Тсс, не волнуйся, у меня были срочные дела. Как раз по этому поводу я и прилетел сюда, сломя голову, дорогая, — он осторожно взял ее руки в свои, готовясь к серьезному разговору.       — Не на своей карете, я видела из окна, — всхлипнула Лиза. Прикосновение, кажется, ее успокоило, но она все равно обронила пару слезинок, слишком расчувствовавшись.       — Да, это экипаж графа Бедфорда, — неохотно пояснил лорд Инграм, не желая обсуждать какие-то ненужные подробности приезда. Ему не терпелось поскорее покончить с неприятным признанием, к которому он еще даже не приступил. Но маленькая невеста не хотела или не смогла различить его напряжения.       — Ох… А что же ваш?       — С ним случилась беда, — после недолгих раздумий лаконично ответил он.       — Беда? Господи! Расскажи же мне все, что волнует тебя, умоляю, — она наконец посмотрела жениху в глаза, этим взглядом решительно требуя каких-нибудь объяснений.       — Я люблю тебя, Лиза, — только это он сумел произнести сдавленным голосом.       — И я тоже люблю тебя!       — Ты уверена? Несмотря ни на что? — настала его очередь отвернуться. Как тяжелы были оковы неизбежной правды, сковывающие слова и движения.       — Несмотря ни на что, — трогательно улыбнулась девушка, и на щеках ее заиграли очаровательные ямочки. Она, к счастью, еще не знала, в чем собирался признаться ей жених. Стивен тяжело вздохнул и опустил голову, как провинившийся раб, готовясь к самому жуткому за свою жизнь откровению.       — Только, Лиза, прошу, не перебивай, даже если очень захочешь, — Лиза послушно кивнула в ответ. — У тебя будет возникать много вопросов. Но если я буду прерываться, я скорее убегу отсюда, ибо у меня и сейчас едва хватает духу признаться во всем.       Он, правда, лукавил, и признаваться во всем не собирался.       — Так вот, как раз в тот вечер, когда я ехал домой, на нас с моим кучером Генри напали разбойники, цыгане, причем настоящие, европейские. Генри был убит нечестивцами, а меня оставили в живых, как я думал, для выкупа. Но они все говорили о какой-то мистике, обращались со мной, как с гостем, и совсем не упоминали деньги. Следующей ночью цыгане отвели меня в лес, и проводили там какой-то свой гнусный ритуал с моим участием, который я смутно помню, потому как истово молился Богу. В конце концов они оставили меня в покое, униженного, избитого, и убрались со своим табором, бросая меня на верную гибель. Но я сумел доползти до дома, Лиза, я связался с полицией. И написал бы тебе, но каждая минута была на счету. В лагере этих дикарей я подслушал, что они направляются в Корк. Зная, где найти помощь, чтобы поймать преступников, я прямиком отправился к моему старому другу — графу Бедфорду. Он дал мне дилижанс и сам поехал со мной. В конечном счете мы нашли их. Завязалась борьба, Лиза, и мы победили их вожака.       — Прости меня, Стивен, но я больше не могу молчать. Что значит «победили»? Что вы с ним сделали? — побледнев еще больше прежнего, нерешительно спросила девушка.       — Он… умер. Я не хотел этого, поверь.       — Но как вы вдвоем справились с целым табором разбойников? Вам помогала полиция?       Стивен помолчал с минуту, собираясь с мыслями. План уже сейчас дал трещину. Мисс Скотт начала засыпать его неудобными вопросами, на которые он в спешке не подготовил ответа.       — Рассказывая тебе эту историю, я упускал главную деталь, специально, чтобы закончить, чтобы сгладить… Тот ритуал, что они проводили… Лиза… Меня обратили. Меня сделали вампиром, таким, каким был их главный, — он потупил взгляд еще больше, хотел положить голову на колени и разрыдаться, но не мог допустить, чтобы любимая видела его таким слабым.       — Вампиром?! — подпрыгнула на диване девушка, разжав руки и отодвинувшись от Стивена. Кровь теперь прилила к лицу, окрасив его в розовый цвет, а глаза загорелись обвинением. Впервые она выглядела так воинственно, как сейчас.       — Не кричи, прошу тебя, дай мне объяснить, я все тот же…       — Ты что-то недосказываешь, Стивен! Я так не могу, если бы ты хотел, чтоб я поверила, ты бы говорил все без утайки. Это все вздор!       — Это правда, Лиза. Но я не хочу, чтоб она что-то меняла между нами.       — Постой, постой, ради Бога, я ведь помню, вампирам нужно пить человеческую кровь, кровь своих близких, чтобы жить. Ты... делал это?       — Я… — запнулся Стивен, растерявшись окончательно. Не так он себе представлял эту сцену.       — А граф Бедфорд? Он сам отдал тебе свою повозку? Или ты заставил его?       — Он сам! Лиза, послушай! — протянул Стивен к ней руку, но девушка вскочила. В глазах ее вновь заблестели слезы. Мужчина поднялся вслед за ней, приблизился, желая утешить, успокоить, заверить, что он никогда не причинит ей вреда, никогда не покинет. Но Лиза отшатнулась от него, как от огня, и крикнула:       — Не подходи! — она оглядывалась на дверь.       — Лиза, прошу тебя… — он все-таки взял ее за запястье, дернул к себе, — я люблю тебя.       — Нет, ты не Стивен. Отпусти меня! — еще громче воскликнула девушка, так жалобно, как птица, пойманная в клетку. Вампир попробовал удержать ее, но Лиза свободной рукой сорвала с шеи крест и прижала его к скуле мужчины. Он зашипел, обожженный, как священным огнем, а Лиза, ахнув, бросилась бежать из комнаты. Но дверь открылась с другой стороны, и на пороге встал ее брат Эрнест со шпагой наперевес.       — Что он сделал, сестра?! Что он сделал?! — спросил он, но Лиза, захлебываясь слезами, ответила только:       — Это не он… Стивен… мертв. Стивен — мертв!