lovely

Isn't it lovely, all alone Heart made of glass, my mind of stone Tear me to pieces, skin and bone Hello, welcome home

Осаму помнит, что у Одасаку всегда приятно-колючие щёки, что у уголков его глаз собираются мелкие мимические морщинки, когда он улыбается. Губы его чуть суховатые, но полные и нежные — это всегда чувствует Дазай кончиками пальцев. Кожа Сакуноске тёплая у самой шеи, от него слегка пахнет чем-то землистым и до одури уютным. Дазаю нравится обнимать Оду. Прятаться испуганным и уставшим мальчишкой в его руках, зарываться носом в ворот рубашки, сминать руками пиджак. Млеть от тихого смеха у своей макушки и покрываться мурашками от размеренного дыхания где-то в волосах. Осаму чувствует себя таким слабым и беспомощным, когда Одасаку притягивает его поближе к себе, гладит шершавой ладонью по плечу и спине. Намеренно минует обёрнутые вокруг шеи бинты. Он никогда не задаёт лишних вопросов. Он сам всё прекрасно видит насквозь. Он знает Дазая как никто другой. Они обнимаются ровно восемь минут. Ровно столько, говорил Одасаку, нужно человеку, чтобы хотя бы раз в день почувствовать себя счастливым. Ровно столько нужно, чтобы отбросить лишние мысли, освободиться от багрового марева перед глазами. Ровно столько нужно, чтобы Осаму почувствовал, как от невероятной нежности у него сводит всё сладким спазмом внутри. Так называют летающих бабочек в животе, да..? Дазай думает, что этих восьми минут ему мало, а потому приходит каждый день. Вытаскивает Оду из его берлоги, тащит по улицам, сплетаясь пальцами. Ему уже восемнадцать, а он всё ещё смертельно привязан к этому человеку. Одасаку был ярким и нежным, как последние лучи теплого солнца в конце октября. Слишком добрым для работы в мафии. Слишком понимающим и слишком близким. Дазай опасался открываться Сакуноске, но этого и не нужно было, ведь его близкий друг видел очень хорошо, был невероятно проницателен. Иногда это даже вводило в ступор. Ведь Осаму никогда не говорил, как себя чувствует, никогда не показывал ничего лишнего из своего неправдоподобного арсенала эмоций. Всегда лучезарно и мило улыбался. И тогда Ода смотрел на него долго и пристально, поджимал задумчиво губы. Он видел его всего словно открытую книгу. И в эти моменты начинался отсчёт времени. Сакуноске ничего не спрашивал, только вздыхал и сгребал в охапку. Нужно было три минуты, чтобы Осаму пришёл в себя, ещё пять, чтобы он мог впервые за весь день расслабиться и начать говорить. Иногда Осаму молчал. Иногда Осаму тянулся к своему «солнцу», чтобы прикоснуться и утонуть в его мягком свете, иногда касался и целовал, иногда засыпал на его плече, иногда глупо шутил и насмехался над тем, что Одасаку чересчур добр к нему. Нежная улыбка Одасаку как обжигающий укол в сердце. Его взгляд подобен жару, растапливающему что-то ледяное там, глубоко внутри. Там, глубоко внутри, что-то трещит и расползается. Там, глубоко внутри, пускает корни странное и непривычное чувство. Дазаю бы хотелось защитить Сакуноске от всего на свете, от этой мафии, от насмешек других членов за его милосердие. Они ничерта не знают о нём. Наверное, ровно как и сам Осаму. Он не понимает, почему Одасаку, такой сильный и по-настоящему опасный человек избегает смертей, отворачивается, когда Дазай спускает с предохранителя пистолет. — Удивительный ты человек, Одасаку. Голос Осаму шёпотом проскальзывает где-то у шеи Сакуноске, что вызывает у него ласковый смешок. Их восемь минут уже на исходе, а молодой исполнитель Портовой Мафии всё не может насытиться их уединением, стискивает в своих руках Оду так крепко, что, кажется, вот-вот лишит его дыхания. Одасаку только улыбается. Улыбается безумно нежно и ласково, когда Дазай тянется потерянно к нему, хватается пальцами за его рубашку, смазано касается сухими и чуть-чуть потрескавшимися губами его губ, всё ещё улыбающихся, полных и влажных. И да, Осаму считал, этот поцелуй длился восемь минут. Все эти восемь минут оторваться от этого мужчины было просто титанически сложно. Отпустить его, прекратить прижиматься и прятаться. Он так и не сказал ему, что, кажется, практически нашёл смысл жить в этом мире. Он так и не сказал ему, насколько сильно им дорожит. Он так и не сказал ему, как боится его потерять. Минуты их встреч иногда превращались в часы разговоров в Люпине. Горечь и глухое одиночество тонули в янтарном виски, глупые философские рассуждения о тщетности бытия сталкивались с понимающей насмешкой в красно-карих глазах, а потом уже с губами Сакуноске. Вкус поцелуя отдаёт солодом и хмелем. Сегодня Ода взял для себя светлое пиво. — Что-то Анго запаздывает, — говорит Одасаку, когда Осаму умудряется подтащить к нему ближе барный стул и снова спрятаться в его пиджаке. Сегодня он пахнет сдобой и малиновым вареньем. Дазай уверен, что его маленькие сорванцы определённо уговорили его на домашнюю выпечку. И даже не поделился! — Пусть. Им нужно ещё восемь минут, чтобы Осаму опустошил свой стакан, добрался до стакана Сакуноске под его тихое ворчание. За эти восемь минут Дазай узнаёт, что у мужчины новый стиральный порошок, что он опять забыл побриться, и его щёки снова приятно-колючие. За эти восемь минут Ода умудряется заботливо взъерошить волосы Дазая, поправить на шее чуть потрепавшиеся бинты - прячет чужие следы горечи и одиночества. Одасаку был, пожалуй, единственным человеком, кто видел эту бледную и тонкую кожу без бинтов. Он сам накладывал повязки, ловя отчего-то виноватый взгляд, он невесомо касался кончиками пальцев тончайших шрамов и ссадин. Свежих и старых, будто бы незавершённых, будто бы остановившихся на полпути. Сакуноске мог бы спросить, что двигает его другом, он мог бы наверняка помочь, остановить. Но они были очень близко, и одновременно бесконечно далеко. Ода на самом деле действительно не знает, о чём думает Осаму, что его гложет, почему он калечит себя снова и снова. И почему же всё-таки останавливается. Почему острыми лезвиями-иглами бороздит красивую кожу, а потом прячет её под бинтами. От кого же он прячется? Осаму не хотелось отвечать. Ему не хотелось говорить, что он смертельно устал винить себя в том, что он есть в этой жизни. Малыш Осаму больше не плачет над каждым трупом, малыш Осаму больше не боится спустить в карцере всю обойму в пленного. Одасаку думает, что маленький мальчик по имени Осаму Дазай уснул где-то глубоко внутри. Он не исчез, не пропал. Он просыпался, когда желал ласки, как бездомный котёнок, лишённый любви. Сакуноске позволял целовать себя, сжимать свою рубашку, капризно кусаться или даже дуться, когда ему отказывали в поцелуе. Сакуноске думал, что рядом с ним потерянное дитя, израненное собственным одиночеством. Ода хотел бы до краёв наполнить чужое одиночество собой. Кажется, у него даже неплохо получалось. Но... В этот нежный момент они ещё не знают, что больше никогда не встретятся здесь вместе с Анго и не смогут часами говорить о всяких мелочах. Больше Анго не сможет отчитывать Осаму за его скверное чувство юмора и прямолинейность и открытость Одасаку. Этот вечер закрепляется на черно-белой плёнке. Ведь одного из них вскоре больше не станет... Дазай больше не мог часто видеться с Одой, не мог хвататься в поисках спасения за его рубашку. Кто-то хотел пробраться в их маленький мир, который всегда замирал ровно на восемь минут, когда они встречались. Кто-то хотел забрать у него смысл жить. Старые шрамы чесались всё чаще, а тревога шипящей змеёй оплетала грудь. Осаму ужесточал охрану вокруг Сакуноске, когда на охоту вышли «Имитаторы». Он хотел его огородить от крови и страха, хотел защитить и спрятать там, где прятался он сам. Глубоко внутри, под трещащими рёбрами, рядом с беспомощно барахтающимся сердцем маленького мальчика по имени Осаму Дазай. Он так хотел ему сказать, как мечтает однажды плюнуть на паршивца-Мори, плюнуть на мафию и целый день провести с ним у моря. Чтобы они могли, как когда-то давно, смеяться, плескаться в тёплой морской воде. Он так хотел защитить свой смысл. Хотел снова на восемь минут забыть, что он сам стоит по праву руку от Огая Мори, что Одасаку где-то очень далеко от него, в самом низу Портовой Мафии. Он так хотел защитить. Но всегда забывал, насколько Ода Сакуноске бывает опасен и непредсказуем. Маленький эгоистичный и недолюбленный мальчишка просто хотел остаться навсегда в грубоватых руках с тяжёлым запахом сигарет. Дазаю так сильно хотелось перестать быть взрослым, выбросить из рук пистолет, прижавшийся к собственному виску, вытряхнуть в мусорку лезвия и сжечь тугую верёвку, опасной петлёй затягивающейся на шее. И он мог это сделать, когда его дрожащие руки накрывали широкие ласковые ладони. Он мог спрятать горькое одиночество в полосатой рубашке, зарыться носом в воротник бежевого пиджака. Одасаку одуряще пах уютом и домом, о котором всегда мечтал Осаму. Но все они отобрали у него важного человека. Все они, все эти лживые твари, отобрали у него его смысл, его солнце, его чувства и сердце. Теперь под его руками исчезает тепло Сакуноске, а он собирается с духом, будто пытаясь что-то сказать. Он не успел к нему. Он не успел. Не успел, не успел… Пытался зажать руками его смертельную рану, сдерживая слёзы и с улыбкой обещая, что скоро к ним придёт помощь и они успеют его спасти. Целовал ласково улыбающиеся губы, испускающие последние вздохи. Нет, нет, нет. Одасаку, Одасаку, Одасаку… Пожалуйста, пожалуйста… Дазай пытается глупо шутить, прижимая к своей груди обессиленного Оду, а тот хрипло, но так искренне смеётся. Не уходи, Одасаку. Не оставляй меня. Не оставляй, пожалуйста. Ты не заслуживаешь этого... — Ты идиот, Одасаку, ты такой идиот! — Да уж. — Надо же быть таким идиотом, чтобы собраться умереть вместе с этим парнем! — Да уж. Одасаку улыбнулся ему. На его лице отражалось удовлетворение, будто он достиг своей цели и заплатил за это сполна. — Дазай… Я должен кое-что тебе сказать. — Молчи. Может, мы успеем тебя спасти. Нет, точно спасём. Поэтому не надо… — Послушай меня! — Ода схватил его за руку окровавленной ладонью. — Ты однажды сказал, что вступил в мир насилия и крови, чтобы найти причину жить дальше… — Ну да, сказал, но почему сейчас… — Ты её не найдёшь, — тихо сказал Сакуноске. Дазай растерянно взглянул ему в лицо. — Думаю, ты и сам уже понял. Неважно, на какой ты стороне, убиваешь ты людей или спасаешь — нигде не найдётся того, что не сумеет объять твой разум. Ничто в мире не сумеет заполнить бездну твоего одиночества. Ты навсегда останешься в этой тьме. Разбуди меня от этого гнилого сна о жизни. Осаму слышит, как отчаянно стучит собственное сердце в груди. Его нежный мир рассыпался в течение этих мучительных восьми минут, его чувства и его боль рвались наружу бесконечным потоком слёз. Ода с подрагивающей улыбкой думает о том, какой ему сложный достался мальчишка. И бесконечно ранимый. — Одасаку… Я… Так что же мне делать? — Стань тем, кто спасает людей! Обе стороны равноценны, так стань хорошим человеком. Спасай слабых, защищай сирот. Для тебя нет большой разницы между злом и справедливостью… но так будет правильно. — Откуда ты знаешь? — Я знаю. Лучше, чем кто-либо ещё. Ведь я твой… самый близкий друг... Лицо Оды теряло цвет, бледнело, и Дазай прижимал его к себе, отчаянно проходясь влажными от слёз губами по остывающей коже. Он так хочет почувствовать ещё раз этот невероятный уют вместо железа на его одежде. Так хочет остаться в тот момент в баре, отмотать время на восемь минут и успеть, успеть, успеть. Он не успел. Он не успел. Но он сдержит своё обещание. Он сдержит. Он сохранит память, он остановит время внутри себя. После этого он сбежит от мафии, после этого он сожжёт в огромном багровом пламени свой чёрный плащ и заменит его на другой. Бежевый. С тех пор он будет на восемь минут зажигать сигареты, которые иногда курил Одасаку. Будет сжимать его пиджак ослабшими искусанными пальцами и отсчитывать минуты и секунды. Ему будет нужно восемь минут, чтобы истлело две сигареты. Ровно столько же ему будет нужно, чтобы смахнуть с лица горечь и оставить недопитый виски на столе. Ему снова стало бесконечно одиноко.

Hello, welcome home...