Balcony Sadness

I. Семь вечера. Гарри ставит свою кружку и новую свечу на пол, а затем бросает свои книги на футон. Он расталкивает листы бумаги вокруг, некоторые из них были новые, лишь слегка помятые. А остальные почти сливались с полом. Он все равно ненавидел их, эти лица, цветы и животных. Он ненавидел их все, а они продолжали лежать перед ним. Насмехаясь над ним своим уродством и своими страданиями. Его уродством и его страданиями. Он сел на футон, притягивая ноги к груди и кладя на них свой альбом. Он оглядывает занавеску, которую он повесил на левой стороне своего балкона. У него не было соседей, когда он сделал это, но мысль о том, что балконы расположены настолько близко, и кто-то может вторгнуться в его личное пространство, доставляла ему неудобства. И этот занавес все же пригодился, потому что туда кто-то переехал две недели назад. Его балкон — единственное место, где он целиком и полностью был самим собой и наедине со своими мыслями. Здесь нет повсюду записочек его мамы, прекрасных милых записок его мамы с незначительными фразочками «я люблю тебя», «я всегда рядом» и «ты никогда не будешь одинок». Здесь нет одеяла, которое сделала его бабушка, когда узнала обо всем. Здесь он не получает сочувствующих взглядов от своих родственников и обеспокоенных взглядов, прикованных к его запястьям, от своих друзей. Здесь исчезают воспоминания о порезах, крови и ночных кошмарах. Только он. И он хочет, чтобы так и оставалось. II. Одиннадцать вечера. Его чай остыл. Но он все равно продолжает пить его. Три новых наброска присоединились к остальным, разбросанным на полу. Его пальцы и ноги совсем заледенели, носки почему-то не спасают от холода. Он откладывает свой альбом в сторону. Берет свечу «HAPPINESS - BERGAMOT & MANDARIN», этикетка заставила его усмехнуться, когда он увидел это в магазине, а ирония заставила все же купить. Он зажигает ее, и она пахнет совсем не так, как он себе представлял запах счастья, но откуда ему вообще знать? III. \Лейла\ Половина третьего утра. Он откладывает тетрадь, будь проклята домашняя работа. Свеча даже наполовину не сгорела. Он ненавидит ее. Он опирается на парапет, смотря вниз, не очень высоко, кажется, если он вытянет руку, то сможет достать до тротуара. Он протягивает руку, его рукава задираются, обнажая запястье, шрамов почти не заметно. Другие с трудом замечают эти еле заметные шрамы при свете дня. Но он замечает, замечает и чувствует их постоянно. Он же оставил их сам. Как он может не замечать их? Как он может не замечать эту худшую часть себя, которая заставляет кого-то еще кроме него плакать? Ту часть себя, которая заставляет его сестру не спать ночами, маму винить во всем себя, а Найла чувствовать себя ужасным другом? Как он может. Он стоит, натягивая рукав, и рассматривает самые четкие, один из них был продольный. Он был сосредоточен на них до тех пор, пока его не испугал внезапный звук от удара по струнам гитары. Не впервой. Он привык к этому, почти каждый день его сосед выходил в любое время ночи и играл на гитаре, он был уверен, что это мужчина. Только один раз он слышал тихое пение и от удивления опрокинул свой чай, после чего пение прекратилось, и он услышал, как окно закрылось. Он играет знакомую мелодию, Гарри знает эту песню… Он немного наклоняется ближе, стараясь не издавать и звука. Он знает эту песню, но никак не может вспомнить. Чем дальше идет песня, тем сильнее Гарри раздражается. Он хочет знать, что это за песня. После еще минуты попыток тихо слушать, Гарри делает шаг ближе к занавеске и отдергивает ее. Это вышло громче и драматичнее, чем он планировал, но ладно. Он видит на балконе напротив него парня. Изящного парня, сгорбившегося над гитарой. Его глаза были большими, что вроде смеси синего и зеленого, кажется, потому что единственный свет на его балконе — сигарета между его зубами. Уголки его губ медленно поднимаются. Он осматривает Гарри, от его растрепанного пучка до грязных носков и уродливых рисунков на полу. Гарри ненавидит то, насколько близко эти балконы. — Пришел снова покричать на меня? — пробормотал человек с гитарой. Возможно, Гарри и кричал, когда услышал первый раз… Что-то вроде «ИЗДЕВАЕШЬСЯ? ГРЕБАНЫЕ ТРИ ЧАСА УТРА!» К его удивлению музыка сразу прекратилась, и окно захлопнулось. Гарри пожимает плечами, отводя взгляд от парня и прочищая горло. — Я… я сожалею о… что… накричал и все такое, — он вздрагивает от того, насколько неловко звучит его голос, и потирает предплечье ладонью. — Я просто был удивлен и все. Никогда раньше не слышал здесь никакой музыки. Парень продолжает напевать, а его пальцы парят над струнами. — Итак, дорогой сосед… — Гарри. — Гарри, милое имя, я Луи, — улыбается парень, — могу я продолжить играть, или мне уйти? — он кивает в сторону открытого окна. — Нет, ты можешь остаться? Я имею ввиду, это же твой балкон, ты свободный человек на своем балконе, можешь делать все, что ты хочешь, — он вздохнул. — Мне просто было интересно, что за песня, звучит очень знакомо, но не могу понять. Этот парень, Луи, снова начинает играть, все еще глядя на Гарри. — Лейла. Эрик Клэптон, — говорит он. Глаза Гарри расширяются, и он сильно ударяет по перилам, Луи морщится, но Гарри, кажется, даже не замечает этого. — Конечно, Клэптон! Как я мог не узнать! Луи все еще улыбается, сжимая губами сигарету. — Приятно познакомиться, Гарри, не стесняйся говорить мне, если я вдруг тебе мешаю, — говорит он, показывая взглядом на свою гитару. Гарри промычал в знак согласия. Он закрыл штору и собрал свои вещи, прежде чем уйти с балкона. Луи.