Эти клавиши ещё помнят весну

      Уже буквально на пороге дома им весьма удачно встретился Зуров, «как раз к вам шел», и Эраст, к его неудовольствию, стоически спрятанному под шаткой невозмутимостью, был решительно оставлен дома. Главным образом потому, что дорогу до места ежевечерних увертюр отлично знал и Ипполит, а неокрепшим умам ещё рано глядеть на подобные вместилища людей слишком внимательно.       Сам Ипполит считал, что Яков отнимает у брата лучшие годы жизни.       «Чтоб он делал то же, что и вы в пятнадцать? Через мой труп».       Гуро и сам отлично знал дорогу в один из (любой) кабаков вдоль Невы.       Как говорится, пьющий отец...       Другое дело, что не все могли позволить себе усадить юнца развлекать гостей и не накликать какой-нибудь облавы.       Ипполит зачем-то свернул во дворы, петлял, а когда они в третий раз обошли угол одного и того же здания, резко остановился, отойдя в сторону и упершись лбом к холодной стене, влажной от сентябрьских ветров с реки:       — Подвальчик через три дома. Я не могу пойти с вами.       — Это ещё почему?       У него закаменели плечи, а пальцы сжались в кулаки. Свечной огонек догадки вспыхнул у Якова в голове, вынуждая глаза потемнеть.       — Амалия.       — Прошу вас, не произносите это имя.       — Значит, когда речь шла о спасении юного музыканта, смысл был прямой?       — Самый прямой. Но Эраст ничего не знает.       — Что ж. Тогда вы должны пообещать мне, что и наш незнакомец ничего об этом не узнает.       — Клянусь. Он же совсем ребенок.       Зуров повернулся, опираясь о стену спиной и бездумно разминая левое плечо.       — Рядом с ним не будет никого, способного отводить пистолетное дуло голыми руками, а в том, что он выстрелит, у меня и малейших сомнений нет.       Яков посмотрел сквозь его чуть дрожащие пальцы, увел взгляд выше.       Резко развернулся, идя в нужном направлении.       Вечер расцветал, небольшое вдоль стен плотно заставленное столиками квадратное помещение, серединка которого была чудом расчищена под танцы, — залито желтым сиянием ржавых подсвечников с острой нехваткой свечей и крепко прокурено.       Публика обычная для таких заведений: в основном мужички за тридцать, кому нечего уж пропивать, кроме собственной шкуры.       Или пустоглазые спутницы в облезлых удавках из мертвых лис.       Она стояла у сцены, выделяясь на прочем фоне приблизительно как лебяжье перо, нечаянно упавшее в чан огородных удобрений. Этот изгиб талии, перламутровая заколка в высокой прическе, блеск темного шелка волос.       Игривые пряди, завивающиеся у висков, искрящиеся серые глаза, белоснежное платье, обнимающее воротничком молочную шею, жемчужная нить.       За потертым, явно расстроенным, старым фортепиано восседал молодой человек в светло-зеленом, с белой рубашкой, облачении. Волны светло-русых, почти светлых, в золотой волос спускались до шеи, мелко вихрились, чем-то морские напоминая. Тонкие пальцы касались клавиш так, словно черно-белый ряд — это конь в яблоках, его тёплый, хранящий преданное сердце, бок.       Судя по движениям губ, он собирался что-то пообещать госпоже Бежецкой, прежде чем начать следующую мелодию.       Но.       Яков успел раньше, лихо оказавшись подле дамы, изящно предлагая ей руку и экспрессивно сообщая:       — Маэстро, музыку! Желаю танца с самой великолепной и ослепительной жемчужиной этой нерожденной, пока ещё, ночи.       Амалия прикончила Гуро глазами, но шагнула под ритм, обманчиво-легко вложив ладонь в ладонь.       Когда он увел поближе к центру зала, едко прошипела прямо на ухо:       — Убирайтесь.       — Что, ступил на ваши охотничьи угодья, Амалия Казимировна? Увы, сегодня моя очередь плести сети.       — Паутина не предназначена для двух пауков, Яков Петрович, и этот мотылек не ваш.       — Разумеется, вы уже приготовили для этой бабочки-однодневки булавку поострее, на которую она будет наколота, но... не сегодня.       — Вы не посмеете и ничего не сможете поделать.       Яков не ответил. Вместо этого, он порывисто притянул её к себе, жарко целуя, аккурат в самые жвала.       Позволив себе при этом несколько жестов, однозначно фамильярных.       Пощечина и грохот захлопнутой фортепианной крышки прозвучали одновременно, как смертный приговор после гулкого удара судейским молотком:       — Что вы себе позволяете, сударь?!       Голос был удивительно сильный, видимо, пережил уже мальчишеский период ломкости. Не следовало так делать.       Заказана ему теперь дорога: в городских питейных играть. Подхватив с крышки инструмента треугольную шляпу, рыцарь сошел со сцены и оказался ниже на голову, но плечи расправил героически — хоть картины пиши, хоть стихи.       Амалия, как и полагается заправской хищнице, уловила, куда дует ветер, старательно бледнея и изображая из себя оскорбленную невинность, попранную жадными лапищами.       Зрители впивались голодными круглешками зрачков в этот бесплатный театр.       — Вы не расслышали моего вопроса? Если вы посмели запятнать честь дамы...       — Я вызову вас на дуэль и... нельзя ли побыстрее?       Похоже, такой ответ ненадолго сбил смельчака с толку.       Он пару раз хлопнул пушистыми ресницами над искренне-наивным светлоглазьем, а Яков уже протолкался к выходу, не имея сомнений в том, что безумец за ним последует.       Так и случилось.       Амалия тоже хотела податься по горячим следам, но её удержали за локоть:       — Не торопитесь, mon cher.       — Вы их отпускаете?       — Я никого не отпускаю — это раз. Им не уйти далеко с нашего клетчатого поля — это два. У меня есть план Б — это три.       Выйдя на улицу, Яков заметил, что Ипполит уже поймал извозчика и сиживал внутри экипажа.       Сделав вид, что убегает, какая трусость и низость, Гуро вскочил на подножку и вскоре: все трое нелепо глядели друг на дружку под мерный скрип колес.       Судя по всему, предлагать дуэль при внезапных посторонних молодой человек считал странным и теперь обдумывал этот вопрос, зайдя с другого фланга:       — Этот господин будет вашим секундантом?       — Если вы не передумаете меня вызывать...       — Александр.       — По батюшке?       — Христофорович Бинх.       — Если вы не передумаете меня вызывать, Александр Христофорович, то конечно.       — Яков!       — Ну что, Зуров? Вы втянули меня в эту кашу, теперь приглашаю всех к себе домой, расхлебывать.       Уже через десять минут трио расположилось в гостиной весьма любопытной скульптурной композицией — Зуров погиб в кресле-качалке, драматично протянув ноги, Александр прилежно уселся в обычное кресло, а Яков по-королевски разместился на диване, призывая заглянувшего брата:       — Эраст, будь любезен, мой друг, принеси Ипполиту Александровичу коньяку.       — Рюмку?       — Бутылку.       Шаги стихли, повисла тишина, и Зуров, не откладывая в долгий ящик, зажмурился, зачем-то молча расстегивая верх костюма.       Когда обнажилось левое плечо, несколько пониже середины ключицы виднелся оплывший, округлый шрам, довольно неприятный на вид.       — Выходное отверстие хуже. Хотите посмотреть? К этому меня привела Амели, льдистый ангел, за которого вы чуть жизнь не отдали, идиот.       — И что же? В вас толково не попали на дуэли, а вы смеете оскорблять меня, ещё слово и тоже получите вызов...       — Если вы немного уймете нервы, то увидите, что в него стреляли в упор.       — Кто?       — Я сам, — горько признал Зуров, раскачиваясь: — Мне было пятнадцать, а прекрасная Амели сказала, что тот, кто одержит победу в состязании, примет наградой её благосклонность. Мне и оппоненту вручили два пистолета, усадили за стол. Заряжен был только один и целиться надо было в сердце. Оппонент получил щелчок, а я — пулю...       — В плечо?       — Не извольте смеяться, он честно целился в сердце. Ему помешали. Я был там.       — Хотите сказать, меня ожидала такая же участь?       — Бесспорно. Всё ещё жаждете крови кого-нибудь из нас?       — Если вы мне не солгали, видимо, нет. Беру свои слова назад. И вынужден откланяться.       — И вы не поужинаете с нами?       — Очень спешу.       — Моему младшему брату нужен учитель музыки, к слову.       — Ваш скромный намек на поход в услужение щедр, но я вынужден отказаться.       Едва не столкнувшись плечами с Эрастом на выходе из гостиной Бинх был таков.       Зуров и Гуро, как это и случалось обычно, разделилились во мнении:       — Не придет.       — Придет.