Богохульство

Не так уж много времени они с Дином проводили вместе. Ничего особенного не делали: говорили о пустяках, или Дин рассказывал что-то о себе, а Кас слушал. Дин задавал вопросы и о нём тоже — о родителях, о девушке и друзьях, которых не было, о работе, но Кас так неловко и поспешно уходил от ответов, что Дин и спрашивать перестал. Пару раз они вместе выходили из бара. Пару раз Кас видел издалека брата Дина, который ждал его у «Импалы». И, в общем, это было всё. Их нельзя было назвать друзьями, их вообще никак нельзя было назвать, и Кас не имел ни малейшего понятия, почему Дин общается с ним, что для значат Дина эти встречи. А для Каса в какой-то момент они стали значить очень много. А потом… потом это переросло в нечто совсем иное. Новые чувства испугали Каса. Их уже не получалось списать на простое любопытство или даже самый сильный интерес к Дину. В чувствах Кас вообще не разбирался, но, судя по тому, что знал и слышал от других, а ещё видел в кино, мужчина у мужчины подобного вызывать не должен. Это девушки заставляют мужчин смущаться, теряться, с нетерпением ожидать встречи, краснеть и не знать, что сказать. Влюблённых мужчин. По всем признакам выходило, что только влюблённые могут испытывать такие глупые эмоции и вести себя так по-идиотски; Кас взялся за серьёзное изучение этого вопроса. Прежде всего, он начал наблюдать. За всеми парочками, которых заносило в кафе «Старина Джек». А недостатка в них не было — они уединялись за столиками на двоих, держались за руки, шептали что-то друг другу, улыбались, смеялись не пойми чему, краснели, порой просто сидели молча и глядя друг другу в глаза. Смысл этих взглядов, этого смеха, этого молчания не был понятен Касу. Смысл поцелуев и прикосновений — тоже. Разве может быть приятно целовать чужие губы? Как это вообще происходит? Какое… желание должен вызывать другой человек, чтобы хотеть касаться его, обнимать, целовать? Сколько Кас помнил себя, он никогда не испытывал ничего такого. Ни к мужчинам, ни к женщинам. И тут появился Дин. Все признаки были на лицо, как ни старайся отрицать. Кас даже не помнил тот момент, когда всё резко стало по-другому. Из рук в присутствии Дина всё валилось — салфетки, стаканы, бутылки, сердце вдруг начинало стучать, как молоток, а кровь шумела в ушах и приливала к щекам. Слова не вязались ни во что вразумительное. Глаза то и дело обращались к Дину, и Кас зависал, наблюдая за каким-нибудь его пустячным жестом. В голову начали лезть странные мысли в духе «а что, если бы…» — и картинки вдобавок к ним. А потом Касу приснился сон. Раньше он не видел снов. Или, может, видел, но совсем не помнил их. Это был первый запомнившийся ему сон, да ещё такой яркий, такой… настоящий. Кас не просто наблюдал за тем, что происходит, он был там, и ему казалось — это не сон, а забытое воспоминание… Хотя такого, конечно, не могло быть. И проснулся Кас весь мокрый и напуганный, не просто с памятью о сновидении, а с почти физическими ощущениями оттуда — все касания и поцелуи словно ещё горели на коже… В этом странном и сладком сне Дин подошёл к нему со спины и обнял, а потом вдруг поцеловал в шею — жадно и почти больно. Развернул к себе и прижался губами к губам. Касу нравилось целовать Дина там, в нереальном мире сна. А после, когда Дин опустился перед ним на колени и расстегнул брюки, Кас охотно позволял ему это — более того, запрокидывал голову назад и стонал в голос, зарывался пальцами в волосы Дина и бесконечно бормотал его имя как безумный. Ему нравилось, как язык Дина скользит по его члену, о да, ему очень нравилось... В тот же день Дин пришёл в кафе, начал говорить с Касом, шутить и что-то рассказывать, а Кас так и не сумел посмотреть ему в глаза. Было очень стыдно… и каждый раз, стоило бросить на Дина взгляд, в голове всплывали самые яркие и пошлые картинки из сна. Он не понимал, какого чёрта видит такие сны с участием Дина, ведь Дин же… ну, не девушка. Дин не должен вызывать в нём такие желания. Но Дин вызывал, а девушки — нет. Кас специально стал наблюдать за девушками как можно более пристально. Смотрел на каждую, изо всех сил прислушивался к себе — не шевельнётся ли что-нибудь? Представлял их раздетыми, делающими то же, что делал в том сне Дин, и снова прислушивался — не мелькнёт ли хоть слабая искра желания? Нет. Ничего не было. И сердце билось ровно и спокойно. Зато, стоило посмотреть на Дина — просто посмотреть, даже без каких-либо мыслей, — и оно заходилось бешеным стуком, как полоумное. А тут ещё Лесли. Вездесущая, любопытная не в меру девчонка, которой с какого-то момента взбрело в голову, что Кас влюблён. Лесли явно поставила себе целью выяснить, кто же такая загадочная «она», сумевшая расшевелить «нашего мёртвого Кастиэля». Упрямица мучила Каса вопросами и намёками, насмешками и пошлыми фразами, слишком уж внимательно наблюдая за ним. И раз по десять на дню употребляла это дурацкое словечко «влюбился». Кас краснел и даже не мог ей сказать, что она ошибается. Потому что, наверное, Лесли всё-таки не ошибалась. Второй сон приснился намного позже — и был ещё более странным, чем первый. И если первый как-то объяснялся ненормальными чувствами Каса к Дину, то второй не объяснялся вообще никак. С такими снами нужно сразу к психиатру. Во сне Кас стоял в круге яркого света. Ему пришлось заслонить глаза ладонью, чтобы не ослепнуть совсем; за сполохами невероятной белизны угадывались очертания нескольких фигур — одна, самая высокая, источала такое сияние, что на неё вообще нельзя было взглянуть. Кас и не смотрел, глядя только себе под ноги. Силуэты вокруг него были безмолвны. За плечами у каждого неслышно шелестели крылья; с удивлением Кас заметил такие же крылья — огромные, почти невесомые — за спиной у самого себя. Кроме крыльев, на нём не было ничего. Одежда казалась даже неуместной здесь. Каким-то краешком сознания Кас подумал, а не на небесах ли он, и тут же понял, что мысль эта его ничуть не удивляет. Конечно, на небесах. А перед ним стоят... Ангелы. Лишь очень смутно похожие на людей, с невероятно красивыми, совершенными телами, сотканными из чистого, слепящего света. Всё здесь было свет — чистый, ясный; он окутывал фигуры ангелов, и, казалось, они не стоят на земле, а парят… впрочем, и земли никакой тут не было, не было ничего, кроме беспредельного простора. Ангелы окружали Каса тесным кольцом и угрожающе надвигались на него. На всех лицах было написано суровое осуждение. Кас, сам не зная почему, почувствовал себя ещё меньше, чем был, под этими тяжёлыми взглядами, ещё более жалким и крошечным; да, он был мал, а они возвышались над ним, как горы. Но выше ангелов возносилась другая фигура. У неё не была даже слабых человеческих очертаний; Кас видел её, но позже, очнувшись, никак не мог описать неведомое существо словами, хотя бы приблизительно сказать, как оно выглядело, на что было похоже... Ни на что. Это был Свет, это была Сила, это было высшее и недоступное Касу Сознание, лишённое начисто каких-либо форм. Никакие формы не могли вместить Его. Конечно, это был Он, Отец Всевышний, Бог, в которого Кас верил, а там, во сне, верил в тысячу раз сильнее, чем в жизни. Бог не двигался. У Него не было глаз, но, кажется, Он всё-таки смотрел на Каса — и одним только взглядом выносил ему беспощадный приговор. Впрочем, говорил Он спокойно и даже ласково — как мог бы говорить взрослый с ребёнком, слабым, глупым, просто не знающим ничего о мире малышом, который едва выучился ходить. — Ты заблуждаешься, сын мой. О, как сильно ты заблуждаешься! Ты забыл, чему я учил тебя, и позволил глупым людским мыслям поколебать твою веру. Слова какого-то ничтожного человека — одного из многих таких же — стали тебе важнее моей воли, божьей воли. Ты предал волю Небес, Кастиэль! Отказался от меня, своего Отца, отказался от своих братьев. И ради кого? Ради смертного глупца, погрязшего в своих заблуждениях! На самом деле ты не нужен Дину Винчестеру, Кастиэль. И ты сам прекрасно осознаёшь это. Дин Винчестер не родной тебе, как твои собратья-ангелы, он не сделает для тебя ничего, не умрёт за тебя. Он тебя забудет, как только перестанет нуждаться в тебе. Ангелы, стоявшие вокруг, кивали, шептали что-то в знак согласия. — Это правда, Кастиэль. И ты сам это знаешь. Ты этого боишься. Не лги мне, я читаю истину в твоём сердце. Ты боишься больше всего на свете потерять человека — а братьев своих, Отца своего отринул с такой лёгкостью. Ты предал нас. Ты забыл, что такое быть ангелом, Кастиэль! — Нет! — с каким-то отстранённым удивлением услышал Кас свой тихий, жалкий голос. В этом сне он словно не был участником событий — а лишь откуда-то сверху, сбоку, сразу со всех сторон наблюдал за собой-не собой. — Нет? — Нет... не забыл, я просто... — Просто ошибся, хочешь ты сказать? Просто пошатнулась на миг твоя вера? Но это уже не ошибка, Кастиэль, которую можно легко простить, не обычное заблуждение, которое можно легко развеять. Ты почти отрёкся от нас в душе своей. Я вижу это. Я чувствую это. Может, ты и сам об этом не знаешь, но я — знаю. Ты должен был просто наблюдать за людьми. Не привязываться к ним. Ты их любишь? Они нравятся тебе? Но их не за что любить. Они жалкие, смертные создания. Я сотворил их. Я дал им жизнь — а что они делают с таким бесценным даром? Они убивают друг друга, они губят мир, который их приютил, они даже меня, своего Создателя, оскорбляют, они смеются над самыми основами бытия! Ты полагаешь, все они достойны жизни? Среди людей мало достойных, и Дин Винчестер не относится к их числу. Он просто упрямый, наглый, слепой к истине глупец. Он мнит себя защитником человечества, но людей, Кастиэль, нужно не спасать, их нужно учить. Они как заблудшие овцы. Только мудрый пастух укажет им верное направление. — Но люди не глупцы! — услышал Кас свой ответ. Уже чуть более громкий и уверенный, но он, ангел Кастиэль из сна, так и не решался посмотреть на Бога, и звуки его слабого, испуганного голоса разлетались во все стороны и таяли. — Люди не глупцы, они могут быть добрыми и светлыми, они могут... — Не могут, Кастиэль! Кто ты такой, чтобы судить об этом? Я их создал. Как и тебя. Они — мои овцы, а я — их пастух... Я мудрее людей, я знаю, как лучше для них. Неужели ты забыл, чему я учил тебя? Неужели ты хоть на мгновение подумал, что люди способны постичь Истину? Я — Истина. Моя воля стоит выше их жалких, глупых, недостойных желаний! Голос Бога теперь уже не звучал мягко и спокойно, он грохотал, как тысячи барабанов, колоколов и набатов, оглушая Каса, вторгаясь в самую его душу и заполняя собой всё. Он сметал все мысли, любой даже самый маленький проблеск, и оставлял внутри пустоту, выжженную пустыню. Кас больше не чувствовал себя. Чувства, воспоминания, наполнявшие его, улетели, словно подхваченные ветром. И Дин... лицо Дина больше не помнилось Касу. Он забыл, кто такой Дин Винчестер, на долгий, мучительный, невыносимый миг забыл. Но всё же Кас что-то ответил Богу. Что? Он не услышал собственных слов — они потонули в белой, вязкой дымке этого затерянного где-то на небесах места. Он не услышал, но услышали ангелы — и волнение прошло по их рядам, голоса окружили Каса со всех сторон, осуждающие, возмущённые взгляды вонзались в него, но именно под действием этих взглядов Кас вернулся в себя и вспомнил Дина. Он снова был собой. Он резко поднял голову и посмотрел прямо на Отца своего. — Я вижу, ты слишком глубоко заблуждаешься. И вернуть тебя на путь истинный невозможно. Но ты предал нас, Кастиэль, и должен ответить за своё предательство. Что ж, раз тебе так нравятся люди, — отправляйся в смертный мир! Познай всю их жалкую, грязную, бессмысленную жизнь! Почувствуй на себе, что такое «люди». Но Дина Винчестера ты забудешь. И он забудет тебя. Твоя глупая «любовь» к человеческому созданию вообще не должна была существовать. Ты привязался к Дину Винчестеру как… человек! Отправляйся же в смертный мир и живи с людьми! Я очищу тебя от скверны... от этой низкой, неразумной любви к человеку. Ты забудешь всё, кроме меня, ты будешь жить одним мной, как и должен, и только тогда, когда ты сделаешь правильный выбор, я снова верну тебя к себе. Ты снова станешь моим возлюбленным сыном... если не ошибёшься... Не ошибись и на этот раз, Кастиэль. Холодная рука Бога коснулась головы Каса, и всё вокруг затопил слепящий свет. Он слышал ещё что-то — крик, то ли свой, то ли чужой, но слов было не разобрать, и фигуры ангелов с распахнутыми крыльями таяли, а его собственные крылья сжимались и съёживались за спиной, таяли, исчезали... В белом свете исчезло всё, и Кас проснулся от собственного истошного вопля.