Мама!

***

— Всё разнесли, проклятые…       Среди обугленных, покосившихся остатков изб ходила молодая женщина. Русые волосы были убраны под простую косынку, лёгкое платье давно износилось и прохудилось. Она ступала босыми загрубевшими стопами по засохшей траве. Казалось, даже земля умирала под обстрелами и бомбами.       Недели две-три назад тёплой августовской ночью тишину прорезал гул самолётов. На хутор обрушился град снарядов, за пару часов всё селение было сожжено до тла. Украина никогда не видала такой бомбёжки. Она видела, как снаряды попадали в её людей, пытавшихся бежать от смерти. Но разве от неё убежишь? Женщине удалось упрятать свою семью и некоторых селян в погребе — там и переждали они эту ужасную ночь. Да всё бестолку было. Утром немцы сами посетили остатки хутора. Кого-то из выживших расстреляли, мужиков повесили, остальных в плен взяли. Одна Украина осталась. — Всё пожгли-и…       С тихими рыданиями женщина упала на землю, зарываясь руками в траву. Невдалеке рос дуб. Тот самый, на котором сельских мужиков повесили. Среди них был и Степан — муж её. А чуть поодаль — овраг глубокий. Там и расстреляли стариков, детей, что поменьше, да немощных. Немцу обуза такая ни к чему. Она вспомнила голубые, как небо, глаза своего Ванюши, печальный, понимающий взгляд их, когда и он падал в овраг спиной вниз. Пуля ему прям опромеж бровей попала. Он ни вскрикнуть, ни заплакать не успел. Ни с матерью своею попрощаться.       Она сама их тела закапывала. — Господи-и! На кого ты меня одну оставил? Ни кола, ни двора. Ни семьи, ни людей. Забрал их — забирай и меня!

***

      Порыв холодного ветра с дымом и пылью заставил женщину закашляться. Где-то вдалеке прогремел взрыв. Украина припала к земле, прижав голову руками. Нет, рано ей ещё умирать. Если она осталась в живых, значит есть ещё что-то на этой земле, что она должна сделать.       Всё стихло. Женщина поднялась и пошла назад в сгоревший хутор. Здесь ей уже нечего делать. Она должна идти, она может помочь СССРу, может она сумеет хоть его людей спасти.       С такой мыслью ходила она по разорённым улочкам, подбирая вещи, что сгодятся в поход. Украина нашла: пару вёдер, чугунный котелок, немецкую фляжку, коробок спичек, нож и топорик. Взяла припрятанный немецкий китель и сапоги, снятые с одного убитого солдата. Осталось только запастись провизией, и можно отправляться в дорогу. — Погреб…       Точно, там что-нибудь должно было остаться. Женщина пошла на свой участок. Разруха царила и здесь: почерневший дом, засохшие и посыпанные пеплом растения на грядках, переломанные деревья — казалось, всё смотрел на неё со смертной тоской. Она подошла к лазу в погреб и уже хотела было отодвинуть деревянную крышку, как вдруг услышала какую-то возню и тихие стоны. Украина отпрянула — там явно кто-то был. Друг или враг — женщина не знала. Поэтому, вооружившись топориком и оставив найденные вещи на земле, она вновь взялась за крышку и аккуратно подняла её.       Нагнувшись и спустившись на одну ступень, она так и замерла на ней в исступлении. В темноте виднелся силуэт, сидящий на полу, прижавшись к кадушке. Украина спустилась ещё на одну ступень и присмотрелась к незнакомцу. Огромные голубые глаза глядели на неё в испуге с бледного лица. Бескровные губы скривились от страха. Худые длинные руки были раскинуты в стороны. Крысино-серый китель его был расстегнут, и на белой рубашке виднелась запекшаяся кровь. — Немец… — догадалась женщина и сильнее сжала топор.       На вид незнакомцу было лет семнадцать. Совсем юный, желторотый пострелёнок, обряженный в форму фашистских свиней. Тех самых, что убили её родных и близких. Спустившись ещё на одну ступень, она прохрипела: — Ну, что делать-то будем?       Немец поёжился, губы его сложились в жалкое подобие улыбки. — Ты мне вот что скажи, кто мужиков на дубе повесил? За что хуторян перестреляли? Зачем скотину всю побили? Молчишь? Молчи, молчи…       Женщина спускалась всё ниже и ниже, сжимая топор с такой силой, что даже костяшки её пальцев побелели. Но она не чувствовала этого — в её груди что-то разорвалось, облив горючей смесью сердце и загоревшись неистовым гневом. — Молчи-ишь… Не знаешь, что-ли? Брешешь, гаденыш, всё ты знаешь. И за всё ты сейчас расплатишься.       Последняя ступень лестницы осталась позади, и теперь она подходила вплотную к парню. Тот всеми силами старался вжаться в кадку, но тело его обмякло и не слушалось. Украина нависла над немцем, занеся топор над его головой и отвернувшись, чтобы не видеть того, что сейчас сотворит.       Но пацаненок беспомощно вскинул руки над головой и тихо прохрипел то, что ударило громом в голове Украины: — Мама! Ма-ама!..       Глаза украинки застлала красная пелена. И снова она услышала грохот разрывающихся бомб, и автоматную очередь, и оханья хуторян, и горькое Ванюшино «Мамочка!». В бессильи она опустила руки и упала на земляной пол без памяти.       Очнулась женщина от того, что кто-то стискивал её руку. Где-то над головой она слышала сиплую, сдавленную немецкую речь. Продрав глаза, она увидела, что это парень держал её за руку. По его бледному, слегка покрытому румянцем лицу катились слезы. Он говорил что-то, и хоть Украина совершенно не понимала немецкий, но по его жестам, мимике и интонациям она догадалась, что он из такой же простой крестьянской семьи, что войны ни он, ни близкие его не хотели, но Фюрер угрожал расправой, поэтому его с отцом сослали на фронт. И что людей он не убивал, только пищу солдатам подвозил. Но рядом с его телегой самолёт сбросил бомбу, лошадь и один его товарищ сразу были убиты, а он, раненый в грудь, дополз кое-как сюда и спрятался в прохладном погребе от зноя.       Всё это время Украина внимательно смотрела на его бледное, исхудалое, мокрое от слез лицо. Она понесла ко рту руку, будто держа кружку и «сделала глоток». — Ты пить хочешь?       Парень кивнул. Женщина вздохнула. В единственный колодец на селе солдаты побросали трупы забитых животных. Но в поле она встретила пару тощих коровёнок. Может, они хоть немного молока дадут.       Украина встала и на вопросительный взгляд парня показала жестами, что пойдёт доить коров. Поднявшись из погреба и взяв ведро и фляжку, оставленные на земле, она пошла в поле. Там в тени переломанных и обгоревших деревьев лежали две коровки. С трудом женщина надоила с треть ведра, заполнила тёплым молоком фляжку и вернулась в погреб.       Немец, казалось, дремал. Но скрип отворившейся крышки лаза заставил его пробудиться и встрепенуться. — Да я это, я, чего шугаешься? — Украина спустилась и поднесла к губам мальчишки флягу. Тот с трудом сделал пару глотков и отстранился, захрипев. «Раны болят», — догадалась женщина. Она аккуратно расстегнула рубашку с засохшей кровью и увидела на груди парня две только затянувшиеся раны. Перевернув его, на спине она нашла только одну рану. Значит, один осколок от гранаты прошёл насквозь, а другой так и остался в теле. Женщина сняла косынку и обвязала его узкую грудь. Немец тяжело вздохнул и, облокотясь о кадушку, мерно, медленно задышал. Уснул. — Спи, спи, пострелёнок. Никого война не пощадила… Эх… Треклятая жизнь…

***

      Так провозилась она с немцем пару дней, но состояние его всё ухудшалось, хрипы доносились из груди всё сильнее, пить он совсем отказывался. На третью ночь он стал метаться в беспамятстве, чем очень напугал женщину. Глаза парня широко раскрылись, грудь тяжело вздымалась и опускалась, изо рта вытекла струйка крови, окрасив белые тонкие губы багрянцем. Украина всхлипнула, села рядом с пацаненком, повернула его торсом в свою сторону и положила его голову к себе на руки, поглаживая слипшиеся от пота, спутанные русые кудри. Немец притих. Женщина стала плавно покачиваться из стороны в сторону, припевая: Пізня вже годинка, Чом не спиш, дитинко? Он твоя матуся Кличе Сонька-Дрімка На котячих лапках Сонько-Дрімко ходить. Каже він малятам: «Пустувати годі!» Гра закінчилась, Матінка втомилась В ліжко лягай, Швидше засинай. Сонько-Дрімко носить Всім, хто лиш попросить, В кошику лозовім Казочки чудові. Принесе співанку, Тиху колисанку. Хто її послуха — Спатиме до ранку.*       Парень совсем утих, перестал метаться. Грудь его ещё пару раз поднялась, издавая предсмертный хрип. Последний раз он вздохнул. Последний раз застонал: «Мама-а…» И сомкнул глаза.       Женщина опустила его голову на колени. Горячие слезы падали на его белое лицо, такое спокойное теперь. — Спи, сынок, — украинка гладила похолодевшую руку навсегда умолкшего паренька, — оно ведь и лучше, что ты сейчас здесь умер. Честный ты малый был, видимо, не замаранный кровью невинно убиенных. Скучал, как полагается детям, по отцу да по матери. Когда детям плохо, они всегда матерей вспоминают. Вот и ты ко мне потянулся, мамой назвал. А то, коли бы ты жив остался, Рейх с фашистами своими на фронте научили бы тебя по мирным стрелять да хаты сжигать. Стал бы таким, как тот, кто Ванюшу моего расстрелял, разве был бы у тебя выбор? А так, повезло тебе — помер с чистой совестью.       И только жаль ей стало одну немку, там, где-то на родной земле ожидающую своего сына с войны.       Но сын к ней не вернётся. О том, где он захоронен, будет знать одна Украина.

***