Вечером того же дня

— Королевский лес Дин. Я жду тебя, Гермиона. Ты смотришь вслед своему патронусу. Остается дождаться. Что ж, это не трудно, когда знаешь, что ждать — стоит. Иначе — нельзя. Месяц назад ты выдержал истерику Джинни. Молча. Был признателен, что она сумела сдержаться и вечеринка завершилась как обычно: пьяно и весело. Еще одну выдержал уже после того, как гости разошлись и дети заснули. Смотрел на мечущуюся маленькую женщину, на всполохи ее волос, а видел звезды в темно-карих глазах. Звезды и счастье. Слушал и не слышал высокий голос: в ушах продолжал звучать полувсхлип-полувдох: — Ох, Гарри... Старался вспомнить слова извинения, а вместо этого вспоминал слова нежности и признательности, которые не успел, не успел сказать несколько часов назад. На этой поляне ты третий раз в жизни. Впервые был во времена военных странствий. Во второй раз сбежал сюда из Норы, с помолвки. Подальше от сияющих глаз и улыбки лучшей подруги, ставшей в тот день невестой лучшего друга. И желанной женщиной для тебя самого. Стоял потрясенный, смотрел на плоский камень, на который опустился когда-то серебряный меч, и глупо повторял: — Как сестра... Вспоминалось прошлое, легче становилось разобраться в настоящем. И приходило понимание, что твоей любви, оказывается, уже много лет. Вот только она так крепко связана была с дружбой, прорастая сквозь восхищенную неотделимость, так медленно избавлялась от ограничений и табу, что исполняя предназначенное, ты не имел ни сил, ни времени, ни умения разбираться в своих чувствах. Тогда проще было их не заметить. В этот раз не заметить было невозможно. Значит, необходимо было отказаться. Ты справился. Заставил себя не чувствовать. С каждым прожитым днем потрясение размывалось, становилось далеким, похожим на сон, зато неотвратимо возвращалась потребность в ней. Просто в ней. В человеке, который видит тебя, именно тебя, а не героя, долженствующего быть героем. В человеке, который чувствует то же, но чуть по-своему. В человеке, который не боится указать на твои ошибки и при этом соглашается признавать свои. Вернулась необходимость советоваться и прислушиваться к советам. Настало время самому вникать в ее проблемы - и помогать их решать, замечать усталость, плохое самочувствие - и вызывать хорошее настроение. Незаметно. Исподволь. Всегда. В последний год что-то неуловимо изменилось вокруг. В воздухе, в обществе, во снах. Что-то назревало, что заставляло быть начеку, прислушиваться, ждать известий. Ты словно чувствовал неслышимый подземный гул, грозящий выплеснуться ...чем? Если бы знать! Но даже так, не зная, лишь предчувствуя, внезапно испугался не успеть сделать то, что давно хотел: сказать самое главное самой важной в твоей жизни женщине. В свой день рожденья ты решился. И осознал, каким идиотом был долгие годы, не видя очевидного. Джинни сразу поняла, что все очень серьезно. Выкричавшись, она притихла, смотрела на тебя тяжелым, потухшим взглядом и не решалась заговорить. А ты так и молчал. До сегодняшнего дня включительно. Отделывался незначащими фразами. Вспоминал ваше общее прошлое. Ослепительные, яркие, потрясающие моменты близости, заставляющие терять голову и чувствовать себя живым. И не менее яркие вспышки ярости и неудовольствия, когда ты в чем— то с ней не соглашался. С каждым прожитым годом первых становилось все меньше, а вторых — все больше. И все сильнее понимание, что ваши стремления — различны, а общего — только дети. Тебе хотелось ясности и покоя, в доме же постоянно штормило... Ты не собирался объясняться: что можно сказать, когда жена застает в твоих объятиях другую женщину? Не хотел оправдываться: неужели ей стало бы легче от твоей высказанной вслух правды? Не мог ничего обещать: то, чего ты хотел, вряд ли могло ей понравиться. И думал, впервые думал не о спасении мира (самому не смешно?), не о делах, привычно заполняющих дни, а о близких людях, их чувствах и своих чувствах к ним. В первую очередь о друге. Ох, Рон, Рон. .. Двадцать лет назад, когда вы были здесь вместе, ты так пытался его убедить, что сам поверил в свои слова. Двенадцать лет назад — был твердо убежден, что поступаешь правильно — ради него, невзирая на себя. Последний месяц избегал встречи, потому как все изменилось. Ты не мог, не хотел причинить боль почти брату. Ты желал ему счастья. Искренне думал, что хотя бы у него оно есть. Но, сегодня утром, услышав какие-то нелепые подробности о получении прав, внезапно понял то, что должен был понять давно, что малодушно отказывался понимать — это не так. Рон тоже несчастлив. Когда-то, оступившись, он так рьяно принялся заглаживать вину, что не сумел вовремя остановиться. И теперь, хотя по-прежнему хочет быть самым-самым, играет по правилам, не им установленным. И ему плохо. И нет виноватых. Просто так неправильно сложилась жизнь. И, поняв это, ты осознал, что время исправлять ошибки пришло. Когда-то ты очень хотел, чтобы все, кого ты любишь, были с тобой. И пошел по самому простому пути. Сейчас ты точно знаешь, что просто — не будет. И отчаянно надеешься, что дорогие тебе люди все равно останутся с тобой, хотя все изменится. Что они поймут и простят. Ведь все станет правильно. Дети будут по-прежнему любимы. Джинни сможет жить, как ей хочется, а не будет портить жизнь вам обоим, продолжая неудачные попытки жить, как хочется тебе. Рон сможет встретить женщину, которая будет им восхищаться и искренне будет считать самым умным и главным. У твоей любимой женщины глаза будут сиять не только от отражающихся звезд. И, может, ты снова будешь самим собой. А для этого ты должен быть с ней. С той, рядом с которой не боишься быть слабым, от чего только становишься сильнее. Кто, оставаясь сильной, только рядом с тобой позволяет себе быть слабой. Теперь для тебя отказаться от Гермионы — означает отказаться от себя. Слово за ней. Поэтому ты здесь, ждешь и веришь. Все будет хорошо?..