Демон Нидмай

      Осознание произошедшего медленно втискивалось между испугом и непониманием. Вскоре оно вышло на первый план, свинцовая рубашка медленно опустилась на мои плечи. Закрыв пареньку веки похолодевшей ладонью, я взглядом обратился к Эгилю. Впервые настолько поражённый чьей-либо смертью, я ожидал найти в привычно холодном и сдержанном коллеге поддержку. Но встретился с ещё более шокирующим и даже пугающим зрелищем: Эгиль был совершенно растерян. Он стоял неподвижно и беззвучно шевелил губами, неотрывно глядя на лицо умершего. Затем резко перевёл взгляд на меня и выражение лица его вдруг снова изменилось: он на миг свёл брови и с непередаваемой жалостью взглянул на меня. Казалось, он был готов вымаливать прощения за то, о чём я даже не догадывался. Через мгновение он вдруг сорвался с места и дёрнулся к выходу, но замер, положив длинные дрожащие пальцы на ручку двери. Глаза его медленно поползли по полу в моём направлении, пока не остановились у ног.       — Его нужно спустить в подвал, в холод, иначе придётся хоронить до приезда Териса. — проговорил он быстро, с усилием выравнивая голос, и, подойдя к кровати, поднял стакан, который выронил парень.       Так мы и поступили. Эгиль настоял на том, чтобы вместе отправиться за каталкой, на которую предполагалось погрузить тело. Он шёл первым, то и дело оглядываясь каждые несколько секунд и мельком осматривая меня, словно бы я мог уйти в любой момент. Коридор был совершенно пуст, по обе стороны находились двери в палаты — все плотно закрытые — и единственным источником света была керосиновая лампа в руках Эгиля, чей дрожащий свет спешно полз по голым стенам, изгибаясь на неровностях. Наконец, добравшись до нужной комнаты в конце коридора, Эгиль открыл дверь и перед тем, как войти, осветил помещение, осматривая, после чего быстро завёз меня внутрь и прикрыл дверь за собой. Комната походила на подсобное помещение, обустроенное под кладовую. В ней было несколько шкафов с постельным, разнообразными ёмкостями и прочим, что мне не удалось разглядеть при тусклом свете, который Эгиль то и дело уводил в сторону, ища что-то среди множества вещей.       Своими действиями Эгиль всё глубже погружал меня в странное напряжённое состояние, словно бы мы столкнулись с проблемой гораздо большей, чем смерть. Я был уверен в том, что не смогу наблюдать его слабость дольше, чем минуту, но руки его по-прежнему дрожали, а и без того бледное лицо, казалось, стало совсем серым.       — Вы в порядке? — в ответ он лишь на короткое мгновение замер, но затем тут же продолжил искать что-то в стеклянном шкафу.       Тогда я подъехал к нему на расстояние вытянутой руки, намереваясь повторить вопрос, но вдруг понял: Эгиль лишь делает вид, что занят поиском. Он переставлял предметы с места на место по несколько раз, но ничего не доставал и, кажется, даже не рассматривал все бутыли и коробочки, что брал в руки. Губы его были плотно сжаты, а глаза неподвижно, точно стеклянные, стояли на месте. Затем они отмерли и сделали небольшой крюк по полкам, после чего Эгиль двинулся в другой угол комнаты, оставив лампу в распахнутом шкафу. Тогда я неосознанно обратил внимание на этот самый шкаф, и глаза зацепились за надпись на пыли «Не спрашивайте». Внутри всё обожгло холодом. В следующее мгновение Эгиль вышел из-за двери, что располагалась напротив шкафа, уже с каталкой, и бросил на меня многозначительный взгляд.       — Возьмите свет, доктор Калеб. — уже более спокойно проговорил он.       Вынимая лампу из шкафа, я намеренно проехался подставкой по надписи на полке, стирая её. Я решил проявить терпение и дождаться момента, когда Эгиль решит или хотя бы будет готов сам объяснить мне своё поведение.       Вскоре мы погрузили тело на каталку и спустили в подвал, используя небольшой лифт. Эгиль зажигал все настенные свечи в длинном тёмном коридоре, пока мы не достигли двери в морг. Однако коридор на этом не заканчивался. Более того, я не раз ощущал его дыхание — сквозняк гулял по полу, оплетая ноги ледяными змеями.       Сам морг представлял из себя точно такую же серую комнату, как и все остальные, что я видел до этого. Отличался он лишь размером и соответствующим наполнением. Внутри стоял характерный сладковатый запах гнилого мяса, привычный моему носу. Однако он даже близко не был похож на смрад, который мерещился мне время от времени. Ту горечь и несвойственную ничему другому мерзость я не спутал бы ни с чем.       Эгиль оставил тело парня между двумя другими трупами и отдал мне фонарь, чтобы поправить сползшую простынь. Тогда я стал осматривать всё, что мог осветить его огонь. Моё внимание привлёк письменный стол, стоявший у противоположной стены. Он был загромождён какими-то папками и книгами, и я сделал вывод, что Эгиль проводил много времени за ним. С двух сторон рабочее место окружали тела, по левую сторону от него стоял железный стол для аутопсии. Прямо же напротив нас, в углу, была арка, ведущая в другую комнату. Пространство второй комнаты не было доступно глазам человека, бесполезным в полной темноте. Внезапно я потерял возможность видеть вовсе. Похоже, в лампе кончился керосин. Но Эгиль никак не отреагировал на это. Шорохи передо мной прекратились, наступила полная тишина. Тогда я почувствовал, будто кто-то глядел на меня со стороны той самой второй комнаты. В ту ночь, в темноте подвального морга, я отрёкся от своего скептицизма. Нечто определённо смотрело на меня, а я — на него, и я чувствовал это своей кожей.       Я почувствовал себя амфибией, ожидавшей анабиозного сна в первые морозы. Когда от холода некуда деться и остаётся лишь ждать. От лица точно отхлынула вся кровь. Моё бессознательное готово было бежать, но я сидел неподвижно. Я знал точно — кто-то есть там, за порогом. И оно, подобно дикому зверю, одной силой взгляда показывало своё сокрушительное превосходство. Запах в комнате стал настолько едким, что я с трудом дышал. На плечо вдруг легла ладонь и раздался знакомый голос:       — Уходим. У меня нет ничего, чем бы я мог разжечь огонь. Не беспокойтесь, даже в темноте я выведу нас, — в следующее мгновение моя коляска поехала, и я ощутил особенно ясно как нечто, от чего мы отдалялись, смотрит в мою спину.       За дверью тоже был абсолютный мрак. Видимо, сквозняк задул все свечи на стенах коридора. Но Эгиль не останавливался и смело двигался до тех пор, пока мы не достигли лифта. Лишь в кабинете, где горел свет, я смог ясно видеть Эгиля. Тревожное ощущение наблюдения быстро спало, и я в конечном итоге списал его на стресс, чего по началу не хотел признавать. Окончательно прийти в себя мне помог свежий воздух. По моей просьбе Эгиль вывез меня во двор клиники.       — О чём вы думаете? — вдруг спросил Эгиль и повернул голову в мою сторону.       У него была некая привычка — он всегда смотрел прямо перед собой во время разговора и лишь когда мне надоедало сверлить его взглядом и я отворачивался, он принимался изучать мою мимику. По крайней мере, мне так казалось. Но в этот раз он обратился ко мне так, словно говорил сам с собой, без прежней деловитой загадочности. События той ночи ударили по нему как молот по хрупкой позолоте — я видел это своими глазами.       — Думаю о том, как следует сообщить Терису о смерти мальчика.       — Не думайте, — отрезал Эгиль, скрестив руки на груди и отвернувшись. — Это вина случая, не ваша.       — Однако случай был допущен мной.       — Моя практика пестрит подобными случаями, как начинённая болезнетворными спорами туша овцы горит язвами. Полагаю, и ваша тоже, — я встретился с его проницательным взглядом. — Я не хотел, чтобы вы брали на себя подобную ответственность именно потому что вы будете в ответе за свои обещания. Но уже ничего не изменить. Я сам скажу Терису о парне.       — Это мой долг как лечащего врача, — покровительство Эгиля не принесло мне облегчения.       — Поверьте, ему не нужны ваши соболезнования и чьё-либо утешение. Вам придётся смириться с тем, что я не допущу вас разговаривать с ним.       Когда наши голоса затихли, на меня накатило пугающее предчувствие. Что-то в той ночи, в том воздухе было не так, но я никак не мог понять причин этого чувства. Мне не удавалось ухватиться за это ощущение и назвать его. Но я отчётливо понимал одно, на то намекал вакуум ни то в окружении, ни то в утробе: чего-то не хватало. Мы стояли по обе стороны от двери молча ещё минут пять, пока я не решился спросить:       — Почему эта клиника переполнена? Что это за эпидемия, которая скосила несколько десятков человек, но до сих пор не коснулась вас? Вы уже переболели?       — То, с чем мы боремся сейчас — следствие одного неосмотрительного обещания, — он выдержал паузу. — И нам нужно вернуться внутрь сейчас, чтобы поспать и завтра продолжить эту борьбу, — Эгиль развернулся к двери.       — Вы снова уходите от разговора, — я последовал за ним на коляске. — Я понимаю, что мы знакомы лишь несколько дней, но я не смогу помочь вам, не видя всей картины. Прошу, поговорите со мной.       Эгиль замер. Он подумал с минуту, прежде чем ответил:       — У меня есть иммунитет к тому, чем страдает большинство наших пациентов. Но лишь у меня. Как я уже говорил вчера днём, трое из персонала умерли на неделе. Умерли от того же, от чего умерли люди, что прежде лежали в коридоре. Это самый тяжёлый месяц для нас, — Эгиль прикрыл глаза, оперевшись на дверь. — Знаете, когда здешний человек чувствует как смерть наступает ему на пятки, его успокаивает моё появление. Они всё ещё не разочаровались во мне как враче, несмотря на то, что я не могу избавить их от этого кошмара уже как три года.       — Вы и ваши стремления достойны лишь уважения. И я должен признаться, что оказался поражён ими настолько, что наконец чувствую себя живым. Именно по этой причине я и хочу помочь вам и этим людям.       Тишина набухала между нами точно бубон, давящий и расширяющийся. Казалось, он должен был лопнуть непременно, но от своих слов я не думал отказываться. Однако я, пожалуй, был излишне взволнован, ведь после напряжённой тишины последовал одобрительный кивок. Эгиль не был рассержен, он был погружён в тяжёлые мысли.       Утро наступило мгновенно, я проснулся в кабинете сидящим в коляске. Последнее воспоминание — спина Эгиля, сидящего за письменным столом. Он был предельно сосредоточен, а потому не слышал как я несколько раз обращался к нему. Утром его не оказалось на том месте. Я огляделся. Постель убрана, фитиль погашенной свечи почти утонул в воске, рядом, под ухом, что-то посвистывало. Эгиль спал рядом, сидя на стуле, он скрестил руки на груди и почти не хмурил брови.       Вдруг заржала лошадь, казалось, прямо у меня за спиной. Я выглянул в окно и происходящее показалось мне проделками злого рока: на улице мужчины слезали с лошадей, гружённых сумками. Один из них вдруг молниеносно спрыгнул с коня и направился к клинике. Когда я обратился к Эгилю, тот уже стоял у дверей, точно и не спал минуту назад. Он приказал сидеть на месте и вышел в коридор. До слуха доносились обрывки фраз, тяжёлые шаги, удаляющиеся вглубь коридора — Эгиль повёл вернувшегося Териса в морг. Через некоторое время они вновь прошли мимо двери, но уже никто из них не говорил. Я подъехал к окну и увидел как Терис выходит из клиники с телом на руках. Внезапно и он посмотрел на меня. Он был разбит, но в его взгляде не было ненависти или ярости, лишь скорбь.       Весь следующий день я провёл в смутных чувствах. Меня терзали чувство вины и невозможность активного участия в лечении больных. Потерпев неудачу в попытке уговорить Эгиля дать мне работать с пациентами, я был вынужден вновь засесть за журнал. Вскоре я погрузился в свои тревожные размышления и заполнял страницы машинально, утратив к журналу былой интерес. Когда работа была окончена, я небрежно закрыл рукопись. Вдруг моё внимание привлекла надпись на потёртой обложке: «В. Н.». Две высокие, резкие буквы, которые прежде скрывались за загнутым уголком обложки. Я бы предположил, что это инициалы, но чьи? Будь то инициалы владельца, там должны были быть буквы «Э. Н.». Возможно, значили они нечто другое.       Раздался стук в дверь. Вошла Наоми. Она глянула на меня и бледные щёки её порозовели.       — Вы всё ещё хотите лечить... тех пациентов? — серьёзно спросила она, решившись.       — Да, — я всем телом развернулся к ней.        Эгиль ушёл к тяжёлому пациенту на дом. Если вы обещаете держать в тайне моё предложение…       — Клянусь, — я подъехал к Наоми и взял от неё халат.       Я был несколько удивлён тому, что она зашла так далеко и позволила мне помочь в тех самых запертых палатах.       — А пациенты? — спросил я, надевая халат.       — Они не расскажут, я предупредила их, — Наоми открыла дверь и мы направились к палатам.       Оказавшись в палате, я сразу стал центром внимания. Недоверчивые взгляды едва ли не выворачивали каждый мой карман. Мне пришлось признать правоту Эгиля, однако отступать я не был намерен. Люди здесь отличались, это сразу бросилось в глаза: они все, как один, были едва ли не серыми, движения их тоже имели некую особенность - они были ломаными и вымученными.       — Хотите сказать, что «этот» — тот самый заграничный специалист, о котором вы нам говорили? — спросил призрачно-белый мужчина с койки у окна. — Вы, милочка, вообще разбираетесь в медицине и, что важнее, в людях, которые представляются специалистами? — после второго вопроса он уже получил толчок от соседа по койке.       — Идиот, — сказал мужчина, заткнувший грубияна. — Ему, — он рвано кивнул на меня, — я тоже не доверяю. Но раз нужно, значит нужно. Наоми здесь я доверяю как никому другому. Не пойми кого она бы сюда не привела, — остальные, кажется, были с ним солидарны.       Несколько часов я осматривал загадочных больных из того самого журнала. Однако таких подробностей их состояния, что я увидел лично, среди написанного не было. Записи Эгиля были очень чёткими и составлены на удивление педантично, упустить такие странные детали анамнеза он просто не мог. Следовательно, он намеренно не внёс их в журнал. Но почему? Варианта два: или же он знал их природу и отсёк как ненужную деталь, или исключил их лишь потому что написанное мной в журнале не имело никакого значения. Иллюзия работы, созданная для меня? Но зачем? Вопросов стало лишь больше. Все больные поголовно имели те странные симптомы, что занимали добрую половину журнала Эгиля. «Внезапное недомогание и быстрое ухудшение состояния без явных на то причин» — основной симптом. Я начал думать, что нечто ослабляет иммунитет человека и только затем организм добивают другие болезни. Но чем это могло быть — я не представлял.       Наоми стояла в блеклом коридоре у окна. Белый ночной свет решёткой полз по её лицу и фигуре, он рубился на квадраты тонкими деревянными рейками старой рамы. Линии тени, падавшие на её молодое лицо, придавали ему какую-то неожиданную остроту. Остроту неприятную, точно мои недавние слова она приняла так близко, что в минуту состарилась на несколько лет. Я глядел на неё из тени, сидя в своём кресле. Мне было ни то стыдно за то, что я не в силах помочь ей, ни то страшно. Страшно вдруг от осознания того, что обратиться ей больше не к кому. И я, раздумывая о том, словно неосознанно оставался в некотором отдалении от девушки.       — Значит, вы ничего не можете утвердительно мне сказать… — наконец тихо произнесла она. — Что ж, я так и предполагала.       — Простите… — внутри что-то болезненно сжалось, всё происходящее так скоро и внезапно стало мне важнее иных прежних дел.       — Нет, вы меня поняли не так, — перебила она без смущения, серьёзно и сосредоточенно, но по своему обыкновению мягко. — Я так и предполагала, что врач мне тут ничего не скажет. И всё же жаль… Ох, постойте, что это? — девушка вдруг стала присматриваться к чему-то за окном.       — О чём вы говорите, что имеете в виду, говоря о своих предположениях? — мои вопросы прозвучали в параллель с её последними словами, мне показалось, что Наоми вдруг заговорила о чём-то, что прежде скрыла от меня.       — Это человек? — девушка дёрнулась к стеклу, но тут же отпрянула от него в немом испуге. Тогда за пару сильных толчков я подогнал коляску к окну и выглянул. В нескольких метрах от него по ту сторону неподвижно стоял чёрный силуэт. Это был мужчина и при том довольно высокий. Лицо его разглядеть я не мог - он стоял против лунного света, а вот нас этот гость, как я предполагал, видел. Видел и недвижно наблюдал до тех пор, пока свет чьего-то фонаря не подобрался к нему, раскрывая нам личность наблюдателя. Сведённые в какой-то тупой злобе брови нависали над глазами так, что те погружались в тень и лишь бликами огня сверкали из впавших глазниц, небритое лицо и грязь, грязь, которая была повсюду на его теле и одежде, точно человек всю ночь бегал по лесу, - всё это помешало мне в первые секунды узнать Териса. Отца погибшего мальчика. Вдруг раздался голос за дверью - Эгиль с фонарём вошёл в коридор. Терис за окном исчез, растворился во тьме.