Демон Нидмай

      Ночью покоя мне не давали две вещи: чего Терис искал во дворе клиники в таком состоянии и самое главное: почему я ни на мгновение не задумался о том, чтобы помочь ему? Мне вовсе не пришло в голову то, что прежде я делал без всяких раздумий. Неужели я испугался его вида? Нет же, ни один буйный пациент или местный сумасшедший не имели бы на меня такого эффекта. Но чувство, чем-то похожее на страх, признаюсь, закралось и сковало меня тогда. Чувство, похожее на то, что я ощущал прежде в морге. Точно за спиной Териса было что-то, помимо густого леса и темноты. Какая-то сила незримо присутствовала тогда при нашем немом диалоге.       — Надо же… — вслух произнёс я, лёжа на кушетке в коридоре.       Я забываю то, что думал и то, что хотел спросить, а то, о чём спрашиваю, и вовсе не понимаю. Мысли порой путаются, словно кто-то залезает в голову через неведомый мне ход и уносит с собой то, что посчитает нужным. Внезапно эта изначально несерьёзная мысль обрела жуткую тень: я не был уверен теперь, не забыл ли я что-то важное, что-то, о чём не подозреваю теперь? Вдруг я резко вскочил на кушетке, достал из кармана записную книжку с кожаной обложкой, которую когда-то дал мне Эгиль, и принялся вписывать: «Я, доктор Калеб Витте, 25 лет, некогда женатый и впоследствии разведённый с…» — тут замер и перестал писать, задумался на секунду и зачеркнул последние несколько слов.       — Пожалуй, это было бы славно забыть, — озвучив свои мысли, вновь опустился к маленькой книжке в руках.       И продолжил: «Опишу ниже вкратце все ключевые события, произошедшие со мной за последние несколько дней…» Туда я вписал всё, что счёл важным с момента приглашения на работу в большой городе и до событий сегодняшнего дня, тезисно и последовательно. Я имел привычку писать быстро, особенно в моменты возбуждения или же когда внезапно находила какая-то мысль. А потому заточенный кончик грифеля быстро стёрся и последние события я описал в двух словах: «Ночь, Терис» и поставил рядом знак вопроса, поскольку не нашёл как описать свои чувства точнее, в какие слова их обличить.       — Что бы вам хотелось забыть?       Я внутренне вздрогнул. Эгиль сидел позади меня, на соседней кушетке. Его бледную кожу освещал серый свет раннего солнца, продирающегося через воду, стоявшую в воздухе. Тогда Эгиль показался мне настроенным совершенно иначе, нежели в наши прошлые непродолжительные беседы.       — Как давно вы тут? — я был раздражён тем, что Эгиль не дал знать о своём присутствии и внезапно вмешался в мои мысли.       — Я отдыхал здесь с момента, когда вы начали рассуждать вслух.       — Как вы всегда так бесшумно появляетесь рядом всякий раз?       — Могу заверить вас, что делаю это не нарочно, — он сделал недолгую паузу, прикрыл глаза на секунду и поднялся с кушетки. — Давайте позавтракаем в веранде, вы совершенно ничего не ели со вчерашнего утра, я прав? Наоми сказала мне, — ответил он на мой вопросительный взгляд. — Пойдёмте же, мне начинает казаться, что вы подозреваете во мне недоброе намерение, — Эгиль вдруг еле заметно улыбнулся, точно прочёл мои мысли прямо на моём лбу.       Мы расположились на небольшой открытой террасе у деревянного столика. Меня сразу окутало сырым холодом, в особенности быстро начали замерзать ноги, на которых не было обуви. Терраса была погружена в серые тона: серые пыльные доски, серый свет, даже воздух казался каким-то несвежим, плотным и неприятным. Тогда мне вновь показалось, что я ощутил нечто похожее на тот мерзкий запах, преследовавший меня прежде. Я полез в блокнот, чтобы записать и это — по какой-то причине прежде я упустил эту необъяснимую деталь. Но карандаш был совершенно затуплен, я хотел было попросить нож, чтобы заточить его, но Эгиль обратился ко мне первым:       — О чём вы пишите? — спросил он спокойно, ровно, глядя прямо на меня даже как-то немного запрокинув голову назад.       Наоми тихо вошла с едой на подносе. Она поставила передо мной тарелку с горячей кашей, кружку чая и скользнула обратно за дверь. Я не сумел поймать её взгляд или хотя бы заглянуть в лицо — девушка смотрела так низко и, отворачиваясь, буквально спряталась в воротнике своего свитера. Я перевёл глаза на Эгиля. Он продолжал сидеть в точно той позе и смотреть точно так, как глядел минуту назад. Меня удивило то, что Наоми принесла нам еду. Точнее, только мне. Но это было не важно, сам факт того, что она сделала это, меня смутил. Прежде Эгиль никогда не просил её о таких вещах. Мне снова начинало казаться, что человек напротив читает текст на моём лице и, имея обо мне знание гораздо большее, чем я в свою очередь о нём, наблюдает за мною с необычайной холодностью.       — Вы что-то хотели у меня попросить, доктор Калеб, — Эгиль нисколько не менял своего выражения лица.       Я опустил глаза на свои руки, державшие блокнот. Что я хотел сделать? Я исподлобья посмотрел на Эгиля и затем вновь в блокнот.       — Я хотел записать одну вещь, которая меня беспокоит порой…       — Что это за вещь? — сделав недолгую паузу, он, не дожидаясь ответа, продолжил. — Какую музыку вы предпочитаете?       — Музыку? Почему вы вдруг спрашиваете? Думаю, тут я вам ответить точно не смогу, в последнее время я лишь читал книги… А вы?.. — мне был непонятен внезапный поворот разговора, к тому же, накопившаяся усталость вдруг накатила на меня.       — Едва ли вы разделите здесь мои вкусы. Скорее всего, вы даже сочтёте устаревшими мои взгляды. Почему вы не едите?       — У меня нет аппетита.       — Чтобы выздороветь, нужно есть, — зелёные глаза Эгиля едва заметно сузились.       — Я не болен, я…       — Если не будете есть, то вскоре непременно заболеете, — перебил Эгиль меня. — Ну хорошо-хорошо, чтобы восстановиться после перелома, вам нужно есть. Вы так устало смотрите, почему вы не спали? Может быть, что-то тревожило вас? — его обходительные вопросы, несмотря на их вполне доброжелательное содержание, звучали холодно, а говорил он медленно и за всё время, казалось, ни разу не моргнул.       Порой Эгиль казался мне настороженным и раздражительным, он часто язвил и отстранял меня от обитателей города. А в иные моменты был спокоен и по-особенному холоден. Холод этот был, казалось, обусловлен не отстранённостью от происходящего или безразличием, а чем-то совершенно иной природы. Но, как ни странно, его первое состояние, сколь оно бы не составляло сложностей, было вполне себе человеческим и понятым. Тот, кто по роду деятельности должен хоть сколько-нибудь знать психологию, пришёл бы к выводу, что сам Эгиль постоянно находится в стрессе и непременно чего-нибудь да боится. И вытекающее из этого поведение и решения пусть и не радовали меня и порождали немало вопросов, однако вовсе не пугали. Понять человека в некотором роде сложного — значит понять то, что его таким делает. Что же касается второго его состояния — его объяснить я не мог. Точнее, то, чем оно откликалось во мне. В Эгиле словно начинал говорить кто-то другой, это странное чувство вызывало во мне неясное волнение и заставляло сомневаться в собственных выводах.       Красный треугольник упал на щеку моего собеседника — солнце всё же решило заглянуть в эти места, просачиваясь через серую пелену и чернь мокрых деревьев. Но свет его был каким-то болезненным, блеклым, впрочем, как и всё вокруг. Но уже через пару минут вскипающая киноварь заливала пыльную террасу — солнце, точно в гневе, чётко очерченным красным диском возвышалось на деревьями. Эгиль слегка опустил голову и изменился в лице: он точно погрузился в какие-то глубокие мысли, которые невозможно было бы объяснить даже самому внимательному слушателю. И, словно ощущая тяжесть этого, он не поднимал глаз.       — Ваша каша остыла, — вдруг подметил он.       — Теперь уже мне кажется, что вам необходим отдых, — я убрал в карман брюк блокнот, Эгиль проследил за моими движениями и, дослушав, поднял удивлённый взгляд, я в свою очередь, такой эмоции не ожидал. — Вы уверены, что не хотите оставить часть своих дел на меня и отоспаться хотя бы день? Да, я ограничен в возможностях, но и вы не вечны. Вы же понимаете, что я в первую очередь преследую интересы пациентов?       — Это исключено, — отрезал Эгиль и, поднявшись, развернулся.       Тогда я неожиданно для себя схватил Эгиля за предплечье — мне решительно надоело то, как он каждый раз уходил от разговора. Несмотря на своё положение и то, что здесь мне ничем не были обязаны, я позволил себе держать Эгиля так с минуту. Я не видел его лица и того, что он мог сказать или сделать в следующую секунду я не предполагал. Вскоре я начал думать, что сделал глупость, проявив настойчивость и пытаясь выспросить о том, во что меня явно посвящать не хотели. Но мужчина вдруг развернулся и в том же мрачном раздумье опустился на стул.       — Это уже кончено. Прошу, не перебивайте. Если вы действительно хотите помочь, то делайте лишь то, о чём я прошу вас. Ни больше, ни меньше. И не работайте по ночам, это плохо кончится.       — Постойте, что кончено?       — То, с чем вы предлагали мне помощь. Бросьте думать о моём состоянии, о котором я сам в силах позаботиться. Отдых мне ни к чему, — Эгиль недолго подумал и, вздохнув, прибавил:       — Подумайте лучше о себе, если мне понадобится ваша помощь, то было бы неплохо, если бы вы были в добром здравии, — мужчина поднялся и вышел.       Очередная моя попытка провалилась. Теперь стало окончательно ясно, что говорить с Эгилем мне нужно через кого-то третьего. То, что от меня скрывается нечто решительно важное и то, что об этом знают как минимум двое — Эгиль и Наоми, — факт. Быть может, медсестра и не знает обо всём, но определённо больше моего. Мои намерения были сформированы бесповоротно, а потому нужен был план действий на первое время. Я поднял ложку с салфетки на столе и принялся за холодную кашу.       Раздумывая над своим планом с блокнотом в руках, я вскоре уснул, усталость победила. Понял я это лишь по пробуждению. В первые секунды мне показалось, что проснулся я от громкого хлопка. Я огляделся. Рядом со мной стояла пара деревянных костылей, — я счёл, что Наоми принесла их и мысленно поблагодарил её. Моя нога, что была не сломана, разумеется, всё ещё болела из-за ушибов и ран, но слезть с этой чёртовой коляски, к которой я оказался прикован, было заманчиво. В террасе стало заметно теплее, чем было утром, однако следов многообещающего рассвета уже не было: всё вновь погрузилось в болотистую серость. Внезапно какой-то шум донёсся из клиники — я понял что меня разбудило. Сам не заметив как вскочил на костыли, я отправился на источник звука, который по мере приближения из неразборчивого шума расщепился на крики и грохот.       — Где он, почему вы его от меня прячете?! — вопил мужчина, мечась по коридору, медсестра и собравшиеся на шум пациенты старались сдерживать бушующего. — Ага, вот ты где! — воскликнул он, едва завидев меня и, точно зверь, бросился по коридору.       Фигура кричащего возвышалась над троими мужчинами, пытавшимися его остановить, вдруг он с какой-то безумной силой отшвырнул их. Я не успел понять произошедшее, как лицо Териса мелькнуло передо мной и я оказался оторван от пола. Обезумевший от горя отец схватил меня за грудки, костыли упали на пол. Я его не узнавал: почерневшие от ярости глаза, вспухшие жилы по всей шее и лицу и совершенно дикий голос, походивший моментами скорее скрежет чего-то железного. И ещё одна странная особенность, которую я подметил не сразу: казалось, человек в яростном припадке должен быть красным, ведь лицо его наливается кровью от напряжения. Но Терис был бел, как полотно. Я был так шокирован, что ничего не отвечал на его крики, тогда он, рассвирепев, швырнул меня о стену. Какая-то звериная сила была в нём. На мгновение я потерял зрение и слух, словно меня опустили в воду. Через какое-то время передо мной возникла встревоженная Наоми, которая что-то прикладывала к моей голове. И Эгиль. Я видел как он появился в толпе, когда Терис ещё держал меня в руках. Несмотря на то, как я тогда приложился головой, я отчётливо помню взгляд Эгиля. Видимо, он совершенно не ожидал что отец мальчика явится в клинику с подобными намерениями. Эгиль был не просто растерян или шокирован происходящим, его лицо отражало истинный ужас, отчего внутри у меня похолодело. Тогда Эгиль быстро пробрался через стоявших поодаль пациентов, но остановить Териса не успел. Видимо, он прогнал безумца и отправил наблюдателей по палатам, потому что перед собой я видел лишь два силуэта: чёрный — Эгиля и белый, принадлежавший Наоми. Они спорили, но понять предмет их спора я не мог, до меня лишь доносились обрывки фраз:       — Что же теперь… будет?.. Что… Мы должны. предпринять… — девушка была крайне встревожена.       Я не расслышал ответ Эгиля, но он почти переходил на крик, явно пресекая какие-либо предложения со стороны медсестры. Я почувствовал как меня подняли и понесли, судя по покачиванию, на руках.       — Не спите, Калеб, — обратился мужчина уже ко мне, крепко держа меня за плечо. — У вас, вероятно, сотрясение.       Глядя снизу вверх на нёсшего меня человека, я отчётливо мог видеть как изменилось его лицо, едва медсестра отошла: он с силой сжимал губы, а брови были сведены, точно в приступе ноющей боли. Тогда я осознал, что уже видел в точности такое лицо у него. Вчера, когда тот мальчик умер, Эгиль сначала весь побелел, — прямом как сейчас, увидев Териса в клинике, — а затем посмотрел на меня с такой жалостью и виной в глазах, что мне стало жутко.       В палате, где меня уложили на койку, я быстро пришёл в себя, пока Эгиль педантично проверял моё состояние и собирал подробнейший анамнез. Некоторые из вопросов мне даже показались лишними, он задавал их попеременно с теми, что были естественными для моей травмы.       — Тошнота, звон в ушах?       — И то, и другое.       — Мушки в глазах?       — И мушки в глазах.       Эгиль сел на стул у стены и, прислонив кулак к губам, спросил:       — За время пребывания здесь вы наблюдали ухудшение самочувствия? — в раздумье мужчина потупил взгляд.       — Какое это отношение имеет к инциденту?       Не получив ответа, я сдался под давлением нависшего молчания:       — Нет, не наблюдал. В вашем городке все с такой лёгкостью поднимают взрослых людей на высоту в пол роста? — усмехнулся я, но встретился со строгим взглядом Эгиля. — Это похоже на промысел провидения, не находите? Словно бы проверка моих намерений, которые я сегодня утром, — как, впрочем, и в любые иные дни, — изъявлял вам.       — Я бы расценил это иначе, — Эгиль скрестил руки на груди.       — И как же?       — Как предупреждение.       — К чему вы клоните?       — Я уже говорил о том, что здешние люди не поймут вас, а вам не понять их. Я не смог до вас донести этот факт и вот что произошло. Нельзя было позволять вам. — Эгиль осёкся.       Слова сожаления и признание ошибки, при том такой, которую с трудом можно возложить на совесть говорящего, — подобное я слышал от Эгиля впервые. Казалось, он всегда знает что делать, контролирует — или думает, что контролирует — ситуацию, но в тот момент на его лице мелькнула тень сомнения. Однако, подумав с минуту, он объявил твёрдо, бескомпромиссно:       — Больше я не хочу слышать ничего на эту тему — его взгляд дал понять всю серьёзность сказанного.       Тогда я боролся с желанием выпалить о том, что уже был в тех самых палатах у тех самых больных, которые, по его словам, не приняли бы помощь от меня. Но я не мог подставить Наоми, да и заявление это было бы скорее не для пользы, а из желания доказать неправоту Эгиля. Ведь ответа или хотя бы его призрака я так и не нашёл. У меня оставалась лишь надежда на сотрудничество в этом сложном деле. Возможно, тогда, объединив усилия, мы смогли бы прийти хоть к чему-то внятному. Слыша, как проворачивается ключ в замке, я вздохнул и в бессилии отвернулся к стене. Щелчок, отдаляющиеся шаги за дверью. Я здесь был совершенно один.