Добрый хозяин

— Господин не сумел углядеть за своей собственностью? — Может показаться, что хозяин аукциона насмехается, но под всей этой бравадой скрывается только лишь человек, до ужаса перепуганный одним видом того, кто сидит напротив. Вышедшие из Бездны всегда вселяли страх. Один такой может разрушить целый город, не вспотев и не заморочившись совестью, выкосить всех живых в пределах страны за сутки или обрушить небесную (хотя какая уж она небесная, Адская!) кару, что одним лишь свечением солнца способна выжечь весь материк. И если бы этот человек знал, что сладкие центурианцы, попавшие к нему вчера, принадлежат такому типу — сам бы их к нему и транспортировал. Со всеми удобствами. — Сумел, — не согласился, скучающе рассматривая картины на стенах. — Именно поэтому я здесь. — Хотите их забрать? — Нет. — Видя вспыхнувшую алчность в глазах собеседника, он поспешил разрушить его планы: — Хочу проучить и только после этого вернуть. — Но… простите, мы серьёзное предприятие, мы не будем… — Будете. Аукцион пройдёт как обычно. Выставите их где-то в середине, ближе к началу, чтобы я не задерживался. Я сыграю по этим правилам. — Но… я так понимаю, денег мы не увидим, да? — Скорее констатация факта, потому что он бы и не требовал их с Этого существа. И ледяной взгляд стал ответом. Какие деньги за тех, кто и так ему принадлежит? *** — Дамы и господа! — Ведущий аукциона всплеснул ладонями, поднял их и опустил, туша начавшийся гул голосов. — Вот мы и дошли с вами до, несомненно, лучшего лота сегодняшнего дня! Зрители и покупатели в амфитеатре вновь зашептались, их голоса слились в однообразный шум, и мужчине на сцене пришлось ударить молоточком, увеличивая громкость этого звука, дабы проняло всех без исключения. — Итак… Он прошёл по сцене, разглядывая богатеев, выделяя из всех лишь одного — мужчину такого же чёрного аурой, как сама Бездна, ниспославшая его сюда. Сглотнул — ничто не должно отвлекать от привычной работы — и голос контролировал со всей тщательностью, понижая и добавляя нужных заговорщицких ноток: — Как вы относитесь к центурианцам? Рыбки наживку заглотили, потому что опустившаяся тишина казалась оглушающей. Реагируя на новый хлопок, двое крепких рабочих почти внесли не упирающийся лот, представляющий из себя близнецов — мальчика и девочку, ещё несовершеннолетних. Опустивших глаза в пол, несчастных и притихших. — Вы только полюбуйтесь… — Аукционист подошёл к ним ближе, невесомо, очертил пышную грудь и тонкую талию, подцепил прядь тёмных волос, из которых торчали, прижавшись к голове, два совсем чёрных кошачьих ушка. — А ведь ей и семнадцати нет! И она невинна, как белая лилия! Кто-то в зале ахнул, а сама кошечка всхлипнула и прижала уши сильнее, хвост мимо её воли заметался, то и дело, мелькая перед глазами публики. — Они не похожи на рабов, правда? — проникновенно так произнёс, играя на струнах душ этой толпы. — Как же сладко будет их портить… Пальцами он погладил нервное ушко, выпрямляя его, чтобы все увидели. И, обойдя, повернул резко парня, потянул вниз за цепь на ошейнике, вынудив нагнуться и показать аппетитный крепкий зад, не прикрытый ничем. Они же одели их соответствующе — спереди почти прилично, а вот стоит зайти назад, как проймёт любого. Картину дополнял чёрный хвост, пытающийся прикрыть оголившуюся расщелину между ягодицами. И стоило аукционисту убрать помеху, как все вновь ахнули — нежно-розовое сжатое колечко мышц точно просило в себя что-то крупное. Как минимум эти извращенцы так и подумают. — Начальная цена сотня золотых. Плотину прорвало. Кто-то кричал, другие вполне цивилизованно поднимали таблички, и он только и успевал, что называть цену и тут же сразу новую, перебивающую… — Четыреста золотых! — И стукнул молоточком. — Четыреста золотых раз… Четыреста золотых два… Дыхание участилось, руки взмокли, и так близко к провалу он ещё никогда не бывал. Сердце отбивало испуганный ритм, и слова почти сорвались с его языка, когда раздался страшный голос, пробравший морозом всех присутствующих: — Пятьсот. — Пятьсот золотых! — Мир вернулся, земля под ногами перестала шататься, и сердце выравнивало свой бой жизни. — Пятьсот золотых раз! Пятьсот золотых два… Пухлая женщина, готовая отвалить за них четыреста, с неприкрытой злобой посмотрела на оппонента и села, отказываясь от конкуренции. — Продано! И с опустившимся молоточком последний мужчина поднялся и покинул зал аукциона, не желая наблюдать за фарсом дальше. *** — То, что у меня полно денег, не значит, что я буду тратить их на вашу ерунду. — Голос его сочился не ядом, а пробирал арктическим холодом, и оба раба смиренно опустили головы. — Если вы хотели, чтобы я стал вашим хозяином на законной основе — могли не напрягаться. Они промолчали, опасаясь его злить необдуманно брошенными словами. Пора игр закончилась. Даже не смотрели на него, не разглядывали помещение, в котором оказались после сцены с кучей масляных взглядов уже поимевших их покупателей. Просто стояли, мелко подрагивая от страха и ожидая вердикта, решения. И очень хотели домой. — Зажмурьтесь. Выполнили без промедления. Мужчина потянул за цепи, приближая к себе теперь уже точно рабов, и реальность вокруг вспыхнула пламенем, прорывая сквозь мироздание тоннель для переноса. Когда они открыли одинаково-голубые глаза — оказались уже в одной из гостиных того самого имения, из которого так неосмотрительно сбежали два дня назад. — Не стоило кусать руку с едой. Его особенный тембр больше не замораживал, теперь он заставлял толпы мурашек бежать по телу, а некая доля томности в нём дала понять — действительно не стоило. Его терпение закончилось на этой последней выходке. — Простите… Весьма жалко, она это понимала, но стоило хоть голос подать… Он не любит, когда отмалчиваются. — Простите… — повторил, задумчиво смакуя это слово. — Эрика, знаешь, что надо сделать, чтобы я простил? Она стояла так близко, что ему не было нужды как-то пригибаться, чтобы достать и потянуть за жалкий шнурочек, держащий тонкую ткань на груди. Согретый её теплом ободок на ключицах скользнул вниз, утягивая ткань за собой и открывая холмы грудей с собравшимися от прохлады воздуха в тугие комочки маленькими сосками. Шоколадными и слишком тёмными для её белоснежной кожи. Он не раз думал, что этот размер идеально поместится в ладонях и что волосы под её трусиками должны быть чёрными и мягкими, как шерсть на ушках. К сожалению, ни разу не удалось этого проверить. И сейчас не выйдет. — Пожалуйста… Он повернулся к её брату, обратил внимание на его сжатые в кулаки руки и отпустил девушку, позволяя ей испуганной ланью отскочить и упасть на пол. Отпустил поводок, чтобы случайно не поранила шею из-за своей неуклюжести, и поднял брови, не сводя требовательного взгляда с парня. — Что такое, Эрик? — Не её… пусть это буду я, но не она… пожалуйста. Тот всё так же смотрел в пол, пушистыми ресницами кидая тени на скулы. Единственное, чем близнецы отличались помимо половых признаков — это цветом кожи. Если сестра бледна как снег, то его самого солнце поцеловало со всей своей любовью. Такого ровного золотистого загара их господину нигде не доводилось видеть. — Да будет так, — согласился, ведя его за поводок в свою спальню. Тот кинул последний взгляд на заплаканную сестру, уткнувшуюся в собственные колени, и сжал зубы. Они договорились об этом сразу, как поняли, что с рынка сбежать не удастся. Он собирался всеми силами спасти её зарождающийся дар. Даже если придётся отдаваться какому-нибудь уроду. Стоит кому-то лишить её невинности, как на магии можно поставить крест. Их господина уродом не назовёшь. Не только из-за страха, точнее совсем не из-за него. Когда они впервые его увидели, подумали, что это светлый бог спустился. Какой удар судьбы — родиться в Бездне таким ослепительно светлым. Пепельные волосы, белая кожа, скрывающая бугрящиеся при движении мышцы — они не знали, что возможно быть настолько жилистым, пока не увидели его широкие плечи и спину без рубашки. Однажды, совершенно случайно. Только глаза его всегда оставались чёрными, в них сливались радужка со зрачком и иногда плясали звёзды. По ним их всегда и узнавали. — Раздевайся. Не хочу видеть эти тряпки. Короткий приказ и Эрик покорно тянет завязки белья, которое на него напялили. Он не хотел его надевать, но когда выбор ограничивают «это или голым», ответ очевиден. Он всё так же не подымает взгляда на своего ангелоподобного господина и вообще-то даже не знает, как теперь к нему обращаться. Раньше дозволялось звать по имени, а сейчас… — Ошейник не давит? — интересуется, приближаясь, внедряется в личное пространство и суёт пальцы под него, натягивает, оценивая тугость. Работники вели себя очень даже скромно с его куколками. — Отлично. Ложись. Эрик послушно садится, стыдливо прикрывая пах, и хозяин меняет приказ: — На четвереньки. Парень дрожит. От стыда и страха, а ещё неверия, что это действительно может произойти. В ушах набатом звучит всё, что услышал за два дня на том самом аукционе, до того, как их выставили. Как какая-то рабыня делилась мудростью с другими. «Берите всё, что дают, и радуйтесь, если не делают больно. Терпите, но не противьтесь — они любят ломать. И чем упрямее, тем сильнее их гадские желания. Просто делайте то, что скажут, и боги, возможно, смилостивятся», — говорила она. Он чувствует, как сжатое от страха хозяйство провисает и тянет, а господин хватает хвост, выгибая его как захочется. Эрик расслабляет конечность, чтобы случайно не повредили, и когда пушистый кончик касается его ануса — крупно вздрагивает, сомкнув зубы на руке. — Скажи мне, они что-то делали? Трогали тебя? Хвост заменяется пальцем — щекочет едва заметно, почти не касаясь. И он хрипло и негромко тянет, мотая головой: — Неет. — Совсем? — Только… магией. Эрик очень удивляется, когда его переворачивают, прикрывают краем одеяла, почти укутывают в него, и господин, который ещё мгновение назад выглядел злым и жестоким, шепчет как-то слишком тепло: — Какие же вы глупые… — И целует в лоб. — Спи. Эрик бы не уснул — сердце едва не выпрыгивало с груди, но стресс и магия в голосе делают своё дело. А его хозяин подымается, коря себя за свою доброту. Однако совершенно невозможно взять кого-то из них силой, невозможно даже представить слёзы в их глазах и этот обиженный взгляд побитой кошки, который они так хорошо отработали ещё на родителях. Благо, что в ход пускают только в крайних случаях настоящей обиды. Чтобы найти его сестру много времени не требуется — она забилась в уголок в той же комнате, в какой и оставил. Увидев его, девушка вздрагивает и как-то съезжает на пол, расставляет ноги, словно приглашая. И бельё это эротичное только подливает масла в огонь, открывая вид на совсем сухое лоно. Лишь мышцы её дрожат от страха, хвост выплясывает, выдавая истину, перекрывающую то, чему научили рабыни. Подняв пискнувшую кису на руки, он обречённо вздыхает, размышляя, за какие же грехи наградили этими двумя. Она сжимается и прячет глаза, боясь спросить, что с братом, и не выдирается. Уже почти не плачет, но грудь руками прикрывает. — Когда же вы поймёте… — вопрошает, укладывая её в постель в их комнате, — что за пределами моего дома вас ждёт только несчастье? Люди агрессивны и отвратительны. — Эрик… — Спит. И ты спи. Целомудренный поцелуй отпечатывается на её лбу, и очень быстро Эрику затягивает магический сон. — Глупые дети, — бормочет сам себе мужчина, невербальной магией закрывая шторы. — Выпорю, если ещё раз найдёте подобные приключения. *** Тело, прижимающееся сзади, горячее и очень твёрдое. Своей нежной кожей Эрик успел почувствовать почти каждый изгиб и выпуклость рельефа мышц, выгибаясь в пояснице и сотрясаясь от каждого толчка. Ему до слёз приятно и до слёз же хочется убиться. Низ живота сводит сладкими судорогами, а мозг продолжает топиться в отчаянье унижения. Его драли как какую-то кошку течную! И плевать, что всё совсем не больно, а приятно до поджимающихся пальчиков! Плевать, что хозяин его вылизал как котёнка, чуть ли не с головы до пят, и что от воспоминаний языка в попке, которую так нахваливал господин, у него чуть ли не звёзды перед глазами появляются… А как он ласкал ушки и хвост! Нет, он их и раньше трогал, что позволяло надеяться на роль таких себе домашних котиков, которых приятно погладить, но впервые делал это так… Так, что будь шерсть на холке — давно бы встопорщилась. И хотелось зашипеть на него и молить не останавливаться. Лёжа на боку, он не поворачивал голову к господину, только слушал его неровное дыхание, а чужая рука на его загорелой коже казалась такой белой… Его ногу придерживали, благодаря чему — о, он это особенно остро ощутил! — член загонялся ещё глубже, под каким-то таким углом, делающим очень-очень приятно. Когда в него только протиснулись — это своего рода тоже было не больно и удивительно возбуждающе. Но когда эти мерные и стабильные толчки стали попадать по какой-то — он подозревал, что по особенной, какой вообще-то у мужчин иметься не должно — точке, мир поплыл, и все силы пришлось сосредоточить на самоконтроле. Он не мог позволить себе стонать! Хотя очень хотелось. И как бы ни старался, а охи и жалкие мявки всё равно иногда прорывались. Хотелось заурчать и самому начать насаживаться назад, но это бы только доказало всю низость падения. Господин не причинял боли, не спешил, не оскорблял, только делал приятно, низвергая в пучину разврата… И если бы не вся сладость этого падения — ненавидеть себя и его было бы проще. Постепенно это непрекращающееся удовольствие что-то делало, набирало какие-то обороты, и он очень хотел знать, что же случится, когда всё это достигнет пика. И с каждым движением казалось, что эта крайняя точка уже близко, всё ближе и ближе, и когда вот-вот, уже почти, совсем рядом, когда мышцы напряглись непроизвольно, а спина прогнулась, когда рука господина прошла под его ногой и сжала истекающий смазкой член Эрика — реальность сжалась и разлетелась, выкинув его туда, где всё заволокла темнота ночи. В душной комнате, где сзади обнимает спящий господин, парень пытался отдышаться, понять причины подобного сна и решить, что делать со стоящим колом членом. Можно подумать на ментальное вмешательство, но хозяин спит, а больше здесь никто не обладает зачатками подобной магии. Никого нет. Ни слуг, ни стражи. Вышедшие из Бездны сами себе и защитники и советники. И раньше они с сестрой никогда не попадали в спальню господина, не заставали его беззащитным. Сняв с себя тяжёлую руку, он обернулся, оголяя когти. Им никто не поможет, не от кого ждать спасения. И если люди доберутся — он не сумеет защитить сестру. Им нужен этот человек. Если уж кому-то и принадлежать — то ему. Смирение. Возможно, этот сон — проекция будущего. И оно не самое страшное. Из того, что описали рабы — им несказанно повезло с хозяином. Вряд ли его удастся обмануть или обвести вокруг пальца. Он второй год терпит их мелкие выходки, предугадывает и почти всегда появляется в самый ответственный момент с дежурными словами на устах: «Хватит ерундой страдать». Он не раз доказывал, что замышлять что-то за его спиной можно лишь с его молчаливого согласия. Видит будущее, смотрит в прошлое, управляет настоящим так виртуозно, как это только доступно существу его вида. Опасные типы. Эрик никогда их раньше не видел, но когда к господину приехало около десятка таких же, как он — физически находиться с ними в одном доме было невозможно. Сила била таким ключом, что можно задохнуться. Убрав когти, он смиренно опустил уши — если тот и кажется сейчас беззащитным, вряд ли это так. Их невозможно убить, им невозможно противостоять. Аномалия, которой не должно существовать в мире. Почему они появились? Вышли из Бездны и начали ходить по этим землям как у себя дома. Человекоподобные монстры, столь же чёрные и бездушные, как и дыра, из которой появились — так хотелось ему сказать, но… Господин слишком добр и терпелив, чтобы назвать его бездушным. Дверь едва слышно скрипнула, уши непроизвольно дёрнулись, и он оглянулся. В щелку заглянула его сестричка и, прикрыв за собой, тихо прошептала: — Ты в порядке? Он что-то сделал? Ему хватило сил только помотать головой. Нет, не сделал. Сломал психологически, почти не прикасаясь. Эрика подошла ближе и ещё тише призналась: — Я буду послушной. — Да… я тоже. — Он ведь неплохой. — Ага. — Я подумала, что… как только созреет моя сила — отдамся ему. Если бы не её пылающие щёки и частое дыхание — он бы решил, что с ней что-то не так. Но только кивнул. — Мне одиноко одной… Она очень трогательно поджимала пальчики ног, смущалась и постоянно опускала взгляд — но она так делала всегда, когда признавалась в чем-то, по её мнению глупом или детском. Эрик скосил взгляд на господина и пододвинулся к нему ближе, освобождая ей место. Но девушка, смущённо улыбнувшись, заползла на другую сторону, ложась под бочок хозяину. — Котята… — пробормотал тот, не открывая глаз. — Хватит шушукаться, спите. Эрик бы отскочил от него и обязательно зашипел, но господин предугадал такую реакцию, схватив за талию и опрокинув обратно на постель. И приоткрыв один глаз, предупредил: — Если в течение десяти секунд ты не уляжешься и не засопишь — отправишься на коврик. Парень возмущённо вскинулся, но под тихий смешок сестры попытался лечь удобно. В его положении получилось это только когда нагло, наплевав на стыд, закинул ногу на хозяина. Мстительно и с фырком! Но хозяин-то давно привык. Обнял их, прижимая ближе к себе, и шикнул последний раз, прикладывая магию: — Спите. И котята уснули. Хотя и не котята уже, куда там, вымахавшие за последний год и сформировавшиеся подростки. Но кажется, им нравится такое обращение. Кажется, они вовсе не против быть Его котятами. А большего он от них и не требовал.