Crescent and stars

Возможно, ей следовало промолчать. Просто пройти мимо, даже не обратив внимание на слезы молодой девушки, которая сжималась от боли в холодном углу замка. Но взгляд задерживается на отметине, его отметине — так Гермиона могла точно установить, чья это жертва, только так, и только она, потому что сказать об этом кому-то — подписать себе смертный приговор. Девушка захлебывалась в рыданиях и крови — несколько студентов, не обернувшись, просто прошли мимо — а Гермиона увидела это маленький полумесяц на шее и просто замерла. Как дура. Определенно — дура. Она резко оглядывается по сторонам, достает из сумки платок — ее любимый, вышитый полумесяцами и звездами — и просто бросает девушке. В платке замотана баночка снадобья, которое точно должно помочь, и быстро убегает. Действительно. Просто срывается с места и начинает бежать по коридорам, пока не потемнело, пока светло, пока вероятность быть схваченной все еще мала. Пока надежда греет сердце, что сегодня это будет не она. В гостиной факультета ей всегда было немного спокойнее, потому что в комнате много людей — всегда, всегда, всегда много людей — оставаться в спальне, одиночной камере, опасней, там ты один, там только дверь, хилая деревянная дверь, которая вряд ли сможет остановить их — его — если они узнают. Студенты улыбаются Гермионе, она ловит широкую улыбку Гарри, Рон начинает усердно махать рукой — так, словно они не виделись несколько месяцев. Это происходит всегда. В гостиной все рады видеть тебя, когда ты заходишь, потому что это значит, что ты жив. Так просто. И так много значит. У Рона новый синяк и свежая рана на щеке, что Гермионе быстро удается исправить, и друг так благодарен, что крепко сжимает ее в объятьях, а потом резко отшатывается назад и замирает. В гостиной наступает тишина. Та самая тишина. Которая ударяет кувалдой по голове, от которой хочется спрятаться, зарыться поглубже, убежать. Гермиона не оборачивается. Она просто замирает, не двигаясь, как и все в комнате, потому что сделать что-то лишнее, что-то вызывающее или резкое — привлечь к себе лишнее внимание. А она не настолько глупа, чтобы давать наводку снайперу. Их голоса громкие, как неожиданный гром среди ясного неба, они шумят и шуточно переругиваются, толкаются, смеются — почти как нормальные люди. Почти как все. Боковым зрением она замечает что-то белое, летящее в ее сторону, и тут же видит, как небольшой бумажный дракон впивается Рону в лицо, кусает и царапает, его бумажные лапы пропитываются кровью, но он не останавливается, а Рон сидит, не шевельнувшись, и просто буравит взглядом красную подушку — такую же алую, как кровь, что растеклась по его щеке. — О, Ронни, — медленно тянет голос за ее спиной, — у тебя что-то на щеке. — Ему хватит на сегодня, — резко грохочет второй, и по взмаху палочки дракон исчезает, превращаясь во множество перепачканных кровью клаптиков. — Не будь таким букой, Перси, — девчачий голос, такой звонкий, что Гермиона невольно морщиться. — Хватит, Джинни. Она узнает этот голос сразу. Хриплый, словно его обладатель сильно устал, и тяжелый. Такой, словно слова обволакивают ее шею горячим жгутом, и ей кажется, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, распавшись на клочки, как дракон, который только что рвал кожу на щеке ее друга. Джинни тихо смеется, что-то отвечает — но Гермиона уже ничего не слышит — семейство Уизли толкается, Джинни весело щебечет — тот второкурсник на прошлой неделе точно ее рук дело — и весь клан поднимается по лестнице, ведущей в спальни. Гостиная молчит, пока за всеми Уизли не захлопываются двери и эхо от разговоров не исчезнет, разбившись о каменные стены. — Ты молодец, — говорит Гермиона, пододвигаясь ближе. — Я так тобой горжусь. Гарри что-то одобрительно бурчит, хлопает Рона по спине, но Гермиона не залечивает ему раны. Они все понимают, что в этот раз не стоит этого делать. Гермиона лучезарно улыбается, прощается с остальными и направляется к лестнице, ее наполняет гордость за друга, который выдерживает издевательства каждый день, только потому, что он не такой. Семья Уизли славилась дурной репутацией, но Гермиона не знала об этом ни слова, выросшая в не магическом мире она была глуха к тихим предупреждениям профессора Макгонагалл, которая лично принесла радость в ее дом. Сказала, что маленькая Гермиона волшебница. Улыбка тогда не сходила с лица Гермионы до того самого момента, когда в поезде она так засмотрелась на вид из окна, что налетела на кого-то. Кого-то рыжего и высокого, такого красивого, что у нее сразу покраснели щеки, и она начала скомкано извинятся, боясь даже посмотреть на мальчишку. — Меня, кстати, зовут Гермиона, я впервые тут, и все такое необычное, и ты извини, пожалуйста, я просто засмотрелась, мне показалось, что за окном… — Фред. А потом он просто оттолкнул и ее прошел мимо. Гермиона тряхнула головой, улыбнулась, вспомнив, как потом сразу познакомилась с Роном, который плелся за братом и извинился вместо него. Она так задумалась, что не заметила, как наткнулась на кого-то. Кого-то рыжего и высокого. Только на этот раз она не покраснела и не начала извинятся. Она замерла. Но Фред просто проходит мимо, и Гермиона тут же открывает дверь своей комнаты, влетает в нее, защелкивает замок; она только начинает прокручивать в голове какие-то плохие вещи, не успевает задаться вопросом, а что же, собственно, Фред делал возле ее комнаты, как поворачивается и замирает. Потому что на кровати лежит ее платок. Она быстро хватает его и выкидывает в окно, наблюдая, как на землю летят звезды и перепачканный кровью полумесяц.