Crescent and stars

Она решает молчать. Это правильно. Это так, как надо, потому что впутывать сюда кого-то еще ей не позволяет совесть. Гермиона сама виновата. Она сама подписала себе приговор. Поэтому она делает это снова. Что-то внутри нее начинает кипеть и вырываться наружу, и Гермиона снова приближается к пропасти. На этот раз шаг к обрыву все увереннее и прочнее, поэтому Гермиона списывает все на страх — страх, который душит ее по ночам и который сейчас заставляет ее делать то, что запрещено. Что наказуемо. Возле библиотеки она обнаруживает Кормака — в сознании, их жертвы всегда находятся в сознании, потому что главная пытка — чувствовать. Какой прок от забавы, если жертва не кричит? Парень лежит на каменном полу, делая слабые попытки встать — Гермиона даже не кривится при виде кости, что торчит из ноги — натыкается взглядом на Грейнджер и отворачивается, ожидая, когда та пройдет мимо, но Гермиона просто опускается рядом с ним, улыбается, шепчет что-то успокоительное, потому что она будущий колдомедик, потому что она знает, как тяжело ему сейчас не плакать, словно младенец; достает коробочку с зельями — она всегда носит ее с собой — и приступает к работе. Раны шипят и дымятся, затягиваются, исчезают, она видит слабое облегчение на лице Кормака, но самое тяжелое еще впереди. У нее находится немного Костероста, она бесцеремонно заливает его в рот Кормаку, которой кривится, глотает и морщится, но его глаза уже начинают гореть, и благодарность, которая омывает Гермиону, сносит весь страх, который тлел у нее в груди. Это так странно, так правильно и приятно, потому что она чувствует себя живой. Потому что впервые она забывает о страхе и опасности, о том, что может настигнуть ее за каждым поворотом и просто улыбается Кормаку, который откидывается на пол — кажется, немного ударяется головой — и начинает смеяться. Гермиона подхватывает его смех, они смеются, как ненормальные, обнимаются, так сильно и крепко, словно только что смогли уклониться от Авады, они счастливы и довольны. Они живы. — Ты… Кормак хочет что-то сказать, но не может, потому что смех внутри него все еще не иссяк, потому что радость захлестывает с головой, и он просто целует Гермиону в щеку. Она знает, что у нее на щеке остался кровавый след от губ, но ей совсем не хочется его вытирать. Гермиона помогает ему встать, он закидывает руку ей на плечо, потому что идти самостоятельно он не в состоянии, и направляются в гостиную, шутя и переругиваясь, словно они старые знакомые. — У меня есть еще Костерост, — говорит Гермиона, когда Кормак называет пароль, — я отдам тебе, надо только... В гостиной тишина. И это перебивает все, что она хотела сказать, потому что у камина сидят они, играют в волшебные шахматы; Джордж только хватается за подушку, чтобы кинуть ее в Фреда, который улыбается так широко и открыто — Мерлин, помоги — а потом замирает, потому что Джинни резко замолкает, оглядывает Кормака с ног до головы, слегка наклоняет голову в бок и медленно облизывает губы. — Что-то случилось, Кормак? Ты выглядишь уставшим,— она поднимается с пола и делает несколько шагов на встречу. — хорошо, что с тобой не случилось ничего серьезного, — она вздыхает и откидывает тяжелые рыжие волосы за спину, — хорошо, что тебе помогли дойти, — Джинни всплескивает руками, — ну, думаю, дальше ты можешь и сам. Гермиона чувствует, как Кормак с силой сжимает плечо, начинает отпускать ее, но она вдруг вспоминает его смех и просто мотает головой. — Он сильно ушибся, когда упал с лестницы, — она удивляется твердости своего голоса, — я все-таки помогу ему дойти. — Да, — доносится из-за спины Джинни, — Гермиона права, я тоже помогу. Ей кажется, что у нее отказали ноги. Поэтому, когда Фред подходит к ней и поддерживает — ее, не Кормака — она не может сдвинуться с места, и делает шаг только тогда, когда Фред с силой сжимает свою руку на ее талии. Они идут в полной тишине, поднимаются по лестнице, которая настолько узкая, что они идут, прижимаясь к друг другу. Фред с каждой минутой усиливает хватку, Гермионе уже хочется плакать, но она просто молчит, улыбается Кормаку, когда тот кивает на прощанье, и вздергивает подбородок, когда они с Фредом остаются наедине. Они так же идут до ее комнаты, Фред открывает дверь, заводит ее внутри — боль уже такая сильная, что Гермиона боится упасть — но тут Фред отпускает ее, достает что-то из кармана, вкладывает ей в руку и уходит. С хлопком двери Гермиона начинает плакать, потому что ей больно, потому что у нее в руке белоснежный платок, вышитый полумесяцами и звездами. И ни следа от крови.

***

— Гермиона. Она дернулась. Нет, серьезно, в последнее время это стало фиговой мантрой, она пугалась и шарахалась, как лань, потому что знала. Потому что все понимала. Но это был всего лишь Кормак, и Гермиона даже постаралась приветливо улыбнуться, — что, похоже, получилось не очень — потому что Кормак рассмеялся, так тепло и уютно, и Гермиона словно снова оказалась там — на холодном полу, обнимая парня. — Суббота, — он слегка наклоняет голову и его глаза начинают тепло сверкать, тлеть, как угольки в камине, — не хочешь прогуляться? Она даже перестала считать дни недели. У нее даже не сразу получается заговорить. Слова тают на языке, потому что ее мысли витают где-то далеко — не здесь, не с ним, не рядом — поэтому она сначала прокашливается, а потом только отвечает. Так, словно только учится говорить. — Конечно. Кормак снова смеется, берет ее за руку — у него большая, холодная рука — отпускает и уходит. Гермиона вдруг улыбается, смотрит, как Кормак покидает библиотеку, вздыхает — на улице начинает темнеть — и захлопывает книгу, которая начинает ворчать, сетуя на непозволительное отношение. Все знают, что пятница — особый день. Как и выходные. Это странно, но за все пять лет, что Гермиона учится в Хогвартсе, не было совершено ни одного нападения в эти дни. Это святая троица. Это — их отдушина. Это время, когда можно засидеться в библиотеке, но Гермиона все-равно никогда так не делала, потому что страх — главный друг всех учеников — сжимает внутренности каждую долбанную секунду. Она ставит книгу на место, поворачивается и замирает. Потому что прямо напротив нее за столом сидит Фред. Она знает это — всегда отличает — и просто не может сдвинуться с места. Он глубоко погружен в книгу, брови нахмурены, а перо в руке словно танцует, когда Уизли решает что-то выписать на пергамент. Челка спадает на глаза, но он словно не замечает этого, глаза бегают по странице и Гермиона позволяет себе просто сделать это. Маленькая слабость, которая когда-нибудь ее погубит. Она смотрит. Внимательно изучает каждую веснушку на его щеках, впадинку на подбородке, острые скулы. А потом он просто поднимает голову и она тонет. Резко поворачивается, сбивая локтем несколько книг с полки и убегает. Ей надо убежать, быстро, быстро, быстро — еще быстрее, у нее сбивается дыхание, к щеками прилила кровь, она останавливается, когда страх слегка ослабляет хватку на горле и пытается отдышаться, прижимается спиной к холодной стене, но ей все-равно жарко, а потом она слышит шаги и даже не пытается скрыться. — Грейнджер. Даже преподаватели всегда обращались к ней по имени. Все. Все и всегда, кроме него. Не смотри. Несмотринесмотринесмотринесмотринесмотринесмотри. Она слышит, как бьется ее сердце, этот звук заглушает все, что происходит вокруг, заглушает ее мысли и не дает вздохнуть. — Ты забыла сумку. Так просто. Он говорит это тихо, но ей кажется, что он кричит, ей кажется, что его слова душат её — вот-вот, и она задохнется. Она слышит, как ее сумка ударяется о пол, проходит еще несколько секунд — вечность! — она просто рассматривает его ботинки, не решаясь поднять взгляд. Внутренности сжимаются от страха, потому что она знает, понимает, что случается, если встретишь Уизли в темном коридоре, но ничего не происходит. — Кормак, — просто говорит Фред, и Гермионе кажется, что вокруг все взорвалось от вспышек авад, — Кормак — игрушка Джинни. Скажи что-нибудь. Гермиона дергает головой и с ее губ слетают слова, растворяясь где-то выше. — Я могу гулять с кем захочу. Она все так же смотрит на его ноги и ей кажется, что его поза становится чуть напряженней. — Нет, — звучит тихий ответ, но Гермионе кажется, что он гремит где-то у нее в голове, — потому что ты — игрушка другого Уизли. Она слышит хруст, не понимая, что хрустит ее рука, а после приходит боль. Зубы Фреда впиваются ей в шею, она чувствует, как кровь вытекает из нее, словно жизнь покидает ее. Теперь и у нее останется полумесяц на шее,— думает Гермиона, пытается улыбнуться, но из горла вырывается хрип, а губы окрашиваются алым. Капли крови падают с ее губ, словно опадает прекрасная роза. Гермиона закрывает глаза.