Символы в нашей жизни

*** — Осколками сыпется дружба, осколками стала любовь. А ты никому здесь не нужен. Не нужно напыщенных слов. Молчи, помолчи, дорогой мой. В глаза отражению смотри. И снова мы вместе не-дома, не-дома на счёт раз-два-три. Осколками сыпется дружба, осколками режут мечты. Мы будем не вместе. Не нужно! Не я и не он, и не ты… Он сидел на подоконнике и водил пальцами по стеклу, мелодично напевая по нос очередную понятную только ему рифмованную чушь. Взъерошенный, неухоженный, в пижаме, с горячечным румянцем на щеках, искусанными в кровь губами и безумной улыбкой. Мой любимый человек. — Драко… Господи, как же я устал от всего этого! Просто смертельно устал! Подчас мне хотелось всё бросить и исчезнуть, да так, чтобы меня не нашли желательно годы. А ведь когда мы только начали жить вместе, пройдя через разные стадии отношений от сочувствия до любви, то казалось, что нам любые трудности по плечу и мы всё преодолеем. Каким же наивным идеалистом я тогда был! Идеалистом и идиотом. — Осколки… Кругом осколки нашей жизни. Рон, — он встряхнулся, повернулся ко мне и расплылся в счастливой улыбке, от которой мне сразу захотелось плакать. Больно! Ну почему всё обязано быть так? — Солнце моё, пойдем умываться и есть. А потом я расскажу тебе, как прошёл мой день, выслушаю тебя и буду долго любить. Серые глаза Драко прищурились, а рот поехал углами вниз, отчего я почти сразу ощутил желание выбежать из комнаты, спасаясь бегством, пока он снова не начал швыряться разными предметами в мою голову. К его безумию я оказался не готов, несмотря на то, что почти все Пожиратели смерти, имеющие метку, рано или поздно сходили с ума, кроме тех, кто умирал по необъяснимым причинам. Любимый ещё долго продержался, цепляясь за любовь и веру в будущее, но вечно такое продолжаться не могло, и его разум пошатнулся, когда умер Люциус. — Ты опять ходил к нему? Ненавижу дракклова Победителя! Ненавижу! Странное дело, но я больше не чувствовал вины, хоть сегодня и не был виноват перед ним. Наверное, перегорело что-то внутри важное, что-то без чего я уже не был той цельной личностью, как в самом начале наших с Драко отношений, когда я выступил его поручителем перед Министерством. Путь к нашей любви был сложным и тернистым и занял собой год времени и целую прорву скандалов, обид и примирений в постели. Друзья тоже налаживали отношения со своими подопечными как могли и тоже полюбили. — Я люблю тебя, Драко. Иди ко мне. Он подошёл и доверчиво положил голову мне на плечо, утыкаясь носом в шею. Как же я устал от беспросветной безнадёжности! Когда сходил с ума Снейп, Гарри в отчаянии цеплялся за всё, даже за самые сомнительные методы, пытаясь ограничить воздействие метки на разум, но ничего не помогло. Снейп всё равно умер, наложив на себя руки в момент просветления. Он оставил на столе для Гарри записку, объясняющую выбор и колючую ветку шиповника, усыпанную розовыми цветами, в вазе. Друг потом рыдал, доставая из ладоней и пальцев своего Северуса занозы-шипы, и проклинал Волдеморта. В одной постели мы с ним в первый раз оказались по пьяни и тогда я ещё был способен на угрызения совести. — Мой! Только мой рыжий. Мой! Никому тебя не отдам! Никому-никому-никому. Мы всегда будем вместе, правда? По спине пробежали мурашки жути от его слов и безумной улыбки. Умирать мне не хотелось совсем. Не хотелось ни умирать, ни терять, хотелось в прошлое, где всё было хорошо, где ещё не умер Снейп, оставивший Гарри вместо сердца зияющую рану, где жива Миллисента, утащившая за собой Гермиону, и Драко не сошел с ума. Теперь он регулярно примерно пару раз в неделю пытается убить меня, обвиняя, попрекая, истеря. Пять лет… Пять лет прошло с момента нашего поручительства. Два года как умер Снейп, и полтора как с нами больше нет Мионы. Миллисента, как выяснилось, увлекалась языком цветов и последние месяцы своей жизни составляла букеты для любимой, совсем перестав разговаривать. Я помню, как она хохотала, когда узнала о цветах шиповника для Гарри, говоря, что только чокнувшийся декан мог так тонко пошутить над своим любовником. Залечить раны, выжигая сердце. Намёк непонятный нам, гриффиндорцам. Сама же слизеринка чаще всего дарила Гермионе чертополох, намекая на её чистоту и благородство. Ведь стать поручителями осуждённых, ставших дорогими нам людьми — идея целиком и полностью подруги. — Пойдём, любимый. — Любимый? — Драко всхлипнул, обнимая меня крепче и начал раскачиваться из стороны в сторону. Я мог только надеяться, что в следующий миг его не охватит вспышка неконтролируемой ярости. — Любимый?! Ненавижу тебя, любимый! Не-на-ви-жу! Обманщик! Изменщик! Ты мой, ясно тебе, Рон? Мой! И твоему Поттеру я тебя не отдам! Я мягко, но крепко обхватил пальцами его запястья, отводя руки в сторону от своего горла. Быть задушенным своим парнем не входило в мои планы на ближайшее будущее, оставалось пытаться до него достучаться. Но его реакции всегда были непредсказуемы, и я не всегда мог сказать, что меня ждёт по возвращению домой: романтический ужин и последующий бурный секс, или мне придется спасаться бегством от его ярости и магических выбросов. Гарри был для меня отдушиной. У нас были скорее даже не отношения — скорее крепкая мужская дружба и взаимовыручка. Ну и секс по дружбе, потому что он не хотел заводить новые отношения после смерти Снейпа, считая себя неспособным на чувства, а я не находил в этом ничего особенного, ища тепло и поддержку. — Драко… Мерлин всемогущий, дай мне сил! — Ненавижу! Тяжёлая бронзовая статуэтка изящного танцовщика поднялась в воздух и полетела мне прямиком в голову. Чтобы избежать смертельного удара мне пришлось пригнуться, и прижать к себе своего парня. Я посмотрел на его искаженное яростью лицо и понял, что на этот раз достучаться не удастся. *** — Рон, он убьёт тебя рано или поздно, — встревожено проговорил Гарри, открывший дверь и впустивший меня в свой дом. У меня кружилась голова, а по виску бежала струйка крови, но понял я это лишь когда он бережно прикоснулся к моему лицу, стирая влагу. Хотелось прижаться к нему, уткнуться носом в шею и постоять так вечность, отдыхая от ненормальной жизни. — Он не виноват, Гарри. Это не он… — Идём. Я вздохнул и пошёл за ним, чувствуя себя безвольным слабаком и тряпкой. Кажется, это конец. Друг усадил меня на диван в гостиной и ушёл за зельями, а я подтянул колени к груди, откинулся на спинку и зажмурился, желая почувствовать хоть что-то кроме безвыходности и усталости. Я эгоистичная и бессовестная сволочь, но больше всего на свете сейчас я хочу, чтобы всё закончилось. Так или иначе. У меня не осталось сил, ибо три года с сумасшедшим меня вымотали до невозможности, выпили меня изнутри, выжгли. Год притираний, год счастья, год опасений и надежд на чудо и вот уже два года настоящего ужаса. Люциус умер за год до Снейпа, и смерть отца стала для моего любимого потрясением, принеся за собой внезапные смены настроения, вспышки ярости и одержимость творчеством — он тогда начал писать портреты. Портреты красивых людей, реалистичные, но какие-то жуткие отчего на них не хотелось смотреть дольше нескольких минут. Чем достигался подобный эффект я не знал, но мне не хотелось держать дома его работы. Смерть старшего Малфоя принесла сумасшествие в мою семью, однако, именно смерть Снейпа что-то окончательно и бесповоротно повредила в мозгах Драко. Нет, я так и не научился бояться за свою жизнь, но мне отчаянно хотелось жить, дышать полной грудью, любить, не ожидая опасностей из-за каждого поворота и от каждой вещи. Драко душил меня одеждой, используя её как удавку, пытался придавить во сне подушкой, кидался острыми предметами, использовал левитацию, как сегодня… А ещё он пытался покончить жизнь самоубийством. — Друг, ты как? Криво усмехаясь, я открыл глаза, и посмотрел на друга, тут же прижавшего тряпку с настойкой бадьяна к моей ране на виске. Я зашипел от боли, с каждой минутой всё острее чувствуя потребность прижаться к нему, обнять, обхватить его всеми конечностями и слиться с ним. Как-то так вышло, что именно Гарри стал моей силой, неправильной, непростительной силой в этот тяжёлый жизненный период. — Обними меня. Я устал, Гарри, так устал. Я уже не знаю чего хочу от жизни. Самое страшное, я не знаю, хочу ли я, чтобы он жил, а ведь моё сердце по-прежнему его любит. Я помню, что ты делал для своего мужчины, знаю, что делаю для Драко мало, бесконечно мало, но я слаб, Гарри. Слаб и за это ненавижу себя. А ещё я сильно хочу жить, а не существовать. Он сел на диван рядом со мной, мягко притянул к себе и крепко обнял, даруя ощущение тепла и безопасности. То, что мне было так остро необходимо. Я уткнулся носом в плечо друга и внезапно для себя разрыдался, хотя думал, что уже не способен на такое. Стыдно, но, кажется, я и в самом деле сломался, не выдержав давления жизни. Дав мне прореветься и успокоиться, Гарри поцеловал меня в губы жестко и требовательно, зная меня и моё отношение к психологическим встряскам, после которых я ненавидел себя. — Пойдём в спальню, Рон. Ты меня трахнешь, и всё какое-то время снова будет относительно в порядке. — Я не хочу, чтобы ты жертвовал чем-то ради меня, Гарри. Если ты хочешь заняться сексом только из-за меня, то не надо. Мне хватит того, что ты рядом и поддерживаешь, хотя я сам себя выгнал бы из дома поганой метлой. — Не надо самоуничижения. Ты совершенно не умеешь каяться и унижаться, мне не хотелось бы, чтобы рано или поздно ты меня возненавидел, — улыбнулся он. Я растерялся. — Гарри… — Мне тоже это надо, Рон. У нас уже почти неделю не было секса. — Драко сегодня меня обвинил в изменах. — Ты… — Нет. Наверное я дошёл до края, но я давно уже не чувствую вины перед ним. Ты будешь со мной, если я переживу его безумие? Хотя, нет, не отвечай ничего, Гарри, я не хочу слышать правду. Он поцеловал меня в нос, щеки, глаза, губы, а потом выдохнул. — Я буду с тобой. Но сегодня тебе придётся постараться, чтобы доказать, что я не зря выбрал нас. Пошли вытрахивать из тебя дурь. И не забудь про очищающее — я сегодня не готовился. Гарри любил жесткий секс, согласен был на перепих на рабочем месте во время обеда, но чистота при проникновении была одним из пунктиков. Он никогда не соглашался на секс без клизмы или очищающего. Даже с презервативом. Меня это как-то не особо заботило, я никогда не придавал большое значение стерильности, до Гарри считая, что настолько придирчиво к чистоте могут относиться разве что только девчонки, которые анальный секс не любят в принципе. Или это мне не везло на представительниц противоположного пола. Драко не афишировал подготовку к сексу и мог дать посреди дня, не считая обязательной клизму, хотя почти всегда наставал на презервативе и долгой прелюдии. Не сравнивать! Это подло. В спальню мы поднимались, целуясь и теряя по дороге предметы одежды. Гарри был прав — нам обоим это необходимо. *** Драко отравился той ночью какой-то адовой смесью, сидя в кресле перед моим портретом. Этот самый портрет был самой последней написанной вещью моего любимого человека, и я его как-то особенно остро ненавидел. Ненавидел за какую-то демоническую порочность, холодность и безразличие возведённые чуть ли не в абсолют, отчётливо проступающие на моём простом конопатом лице. Тот я расслабленно сидел в кресле-качалке рядом с кустом цветущей бузины и смотрел на кого-то незримо присутствующего в картине с каким-то причудливым безразличным вожделением. Как так можно смотреть на кого-то было мне непонятно, и не укладывалось в моей голове, но Драко написал именно это выражение, словно упрекая меня в нелюбви. Я подошёл к своему парню, не чувствуя ничего — ни горя, ни отчаяния, ни облегчения — встал на колени перед ним, взял холодную руку в свои ладони и поцеловал кончики тонких, таких чутких при жизни пальцев. Пол вокруг кресла был усыпан красными ягодами бузины. Он так решил посмеяться надо мной? Ненавижу язык цветов! Ненавижу! Почему они все в последний миг своей жизни словно упрекали нас за те чувства и эмоции, под давлением которых мы поручились за них перед Министерством? — Я любил тебя, Драко. Искренне и сильно. Это усталость, а не нелюбовь заставила меня отдалиться. В последнее время с тобой было как-то особенно тяжело и трудом. Но любовь и сейчас в моём сердце. Эмоции… Гарри хотел попробовать помочь Снейпу залечить душевные раны, хотел чтобы тот переступил, наконец, через свою идеализированную любовь к Лили и позволил себе полюбить ещё раз, чтобы позволил себе жить, ведь друг любил этого летучего мыша. Гермиона со своей стороны решила поиграть в благородство, беря на поруки ту, которую не любила давно, с трудом перенося присутствие Миллисенты ещё в Хогвартсе. Как нелюбовь подруги превратилась со временем в почти болезненную зависимость, я не понимал, но она, казалось, дышала своей любовницей и с её смертью Мионе словно перекрыли воздух. Она потускнела, выцвела и в итоге тоже выбрала смерть. Я же тогда испытал к Драко странно острое сочувствие, глядя на него такого униженного и раздавленного перед судьями Визенгамта. Злорадство, которое я ожидал от себя так и не появилось. Сочувствие. Но ведь я полюбил его. Я любил его несмотря на накопившуюся дикую усталость и поиски поддержки у Гарри. — Зачем Драко? Зачем? Внезапно сильно закружилась голова, а стены комнаты, потолок и пол куда-то поехали и заплясали безумный хоровод, не желая стоять на месте и я упал, уставившись на собственную непереносимо равнодушную портретную рожу, которую до боли хотелось располосовать, стереть или закрасить. Лишь бы не смотрела так паскудно, словно издеваясь надо мной. Я никогда, никогда в своей жизни не был равнодушной скотиной! Импульсивный, излишне эмоциональный, склонный к необдуманным поступкам — какой угодно, только неравнодушный. Равнодушия во мне нет, и не было никогда, как бы сильно я не уставал от неопределённости с Драко. Я закрыл глаза, не в силах больше смотреть на свой портрет и попытался разозлиться на собственную покорность судьбе. Я ведь хочу жить, до безумия хочу жить, а значит должен бороться за жизнь, что бы Драко ни распылил в комнате. Должен. Но попытка хотя бы пошевелить конечностями, чтобы выползти отсюда оказалась провальной. Спас меня Гарри, первым делом, после обнаружения нас, открывший все окна, и только потом кинувшийся ко мне на помощь. Он оказался умнее самонадеянного идиота меня. *** Любовь… Теперь я знал, что моя настоящая любовь смотрит на меня зеленющими глазами, обладает ангельским терпением и дьявольской фантазией и очень редко улыбается без повода. Моя любовь лечит сердца и души людей, работая в госпитале святого Мунго в отделении необратимых проклятий, дарит надежду и вселяет терпение в родственников, и я только надеюсь, что когда-нибудь его совсем отпустят прошлые отношения, и он станет моим полностью. А пока я могу подарить ему всю свою верность и любовь, и с ожиданием и верой смотреть в будущее. — Романтический ужин, Рон? — удивился Гарри, с недоумением глядя на накрытый на веранде столик и зажжённую свечу. Я улыбнулся и протянул ему веточку самшита, символизирующего мою верность. Он смертельно побледнел, уставившись на безобидный символ в моей руке. — Рон? Силы всемогущие, чем я думал-то, когда решил показать свои чувства и поклясться ему в верности именно таким образом?! Идиот! Как есть непроходимый идиот! Ведь у меня тоже язык цветов только недавно перестал вызывать болезненные ассоциации. Я кинулся к нему, обнимая и покрывая лихорадочными поцелуями любимое лицо. — Прости, прости меня! Так и знал, что всё безнадёжно испорчу. — Замолчи, пожалуйста, — попросил меня он, обнимая, а потом когда я послушно заткнулся, утыкаясь носом ему в ухо и виновато засопел, Гарри серьёзно произнёс. — Я согласен на заключение брака, балда ты моя рыжая. Я и сам думал об этом, но не решился предложить тебе оформить наши отношения. Шесть лет достаточный срок чтобы проверить чувства и определиться чего от жизни хочешь, как ты считаешь? — Да. Думаю достаточный, — прошептал недоверчиво я. Он фыркнул.  — Я люблю тебя, Рон. Только пусть на нашей свадьбе не будет растений. А теперь, может быть, поедим и пойдём в постель? Я всё-таки впервые оказался в статусе жениха и это обязательно надо отпраздновать. — А может ну его, этот ужин? Потом поедим… Он рассмеялся, втягивая меня в тягучий, полный нежности поцелуй. Некоторые раны не исчезают со временем, они затягиваются грубой рубцовой тканью, не мешая жить, делать выбор, любить других людей, но они навсегда в душе и на сердце и если вспомнить о них, то болят. Наше прошлое навсегда с нами, но жизнь, к счастью, не закончена. Мы будем помнить и жить. И мы обязательно будем счастливы.