Душа из пионов.

Чонгук не смотрит осуждающе. Он, скорее, ждет, что будет. Он, скорее, ждет, что сейчас сделает Айрин, что сейчас сделает Юнги. Он тут как соучастник в преступлении с выстрелом в висок, и этот выстрел идет почему-то первым делом в него, снова разбивая только собравшийся кусочек души. Снова притупленная боль. Но жить можно, и младший пока что целый, стоит и молчит. — Все хорошо, — все, что говорит брюнет, когда берет Мина за пальцы, едва касаясь собственными, и оттягивает от девушки, ведя на себя. Шепчет тихое «пойдем» и специально вытирает чужую щеку и шею, чисто из собственного принципа, отгоняя мысли о том, что теперь эти места запретны для касаний к ним губами. Мин ведет его куда-то, и Чонгук, вроде как, догадывается, но молчит и лишь топает следом, послушно стоя в магазине, когда Шуга покупает вредную, но любимую еду, а затем с полуулыбкой смотрит на полянку, одно место на которой зеленым газоном усеяно. — Верю, — выслушав рассказ, Чон плюхается сразу же на траву. Хмурится, когда видит, что куртку снимают, и качает головой, даже когда говорят просто сесть и молчать. Он садится близкорядом, делит куртку на двоих, раз так пошло, и теперь уже спокойно думает, кусая пухловатые губы. — Мама редко водила меня в парк аттракционов, но когда она делала это… она покупала мне большую сладкую вату с банановым вкусом и катала на карусели обозрения. Это мой любимый аттракцион, особенно по вечерам и на закатах это были лучшие моменты в моем детстве. Мы возвращались домой всегда с шариком. Я почему-то постоянно выбирал красный. Он был ярким. Я очень любил выделяться в детстве среди всех. Позже это… поубавилось. «Точнее, исчезло вовсе» — виснет в неловкой паузе. Чонгук зарывается холодными пальцами в темных волосах вновь. Перебирает, пока слышит, как открывается пакетик круассанов и баночка газировки. Утыкается носом в висок, желая приятного аппетита, и вдыхает запах старшего, его кожу. Как он пахнет? Какая на вкус его душа? Осторожно водя носом по щеке, младший прикрывает глаза, скользит чуть ниже и улыбается еле заметно, вдыхая глубже. — Ты пахнешь, как мечта, — говорит почти неслышно, слыша хриплый непонимающий смех, но не видит ничего смешного, мягко обнимая другой рукой за талию. — Как мои лучшие стихи. Как восторг. Касается губами кожи около мочки, а затем обе руки на талию опускает, под курткой обнимая, и вздыхает громко, шумно, открывая глаза. Они сидят на траве под одной курткой, и вокруг — никого, а Юнги пахнет невероятно. Он пахнет счастливым летом, сладкой ватой с бананом, свежим воздухом и морозом. Пахнет весной и цветами. Пахнет поэзией, музыкой, и Чонгук в этом запахе почти растворяется, еле держится, чтобы не развалиться на куски громкими осколками. — Как л ю б о в ь. Ты пахнешь как любовь, Юнги. Я люблю тебя. И знал бы только Мин, с каким трудом сейчас дались призраку эти слова, наверное, мог бы даже вздрогнуть. Юнги слушает рассказ и тихо выдыхает. У Чонгука, видимо, было хорошее детство. У него, видимо, была хороша мама, папа и, может быть, брат. Юнги не знает, но они до сих пор живы, наверное. По крайней мере, он надеется на это, потому что что с его родителями-он не знает. Он звонил им последний раз неделю назад и что у них происходит-остается для него тайной. Он не знает, почему родители решили так резко развестись, что заставило его брата съехать от них к его девушке и почему они почти перестали звонить в м е с т е, а не отдельно. Нужно бы съездить к ним, но н е с е й ч, а с. Немного позже. -Мое воспоминание немного…масштабнее? Не помню, где мы были, но у моего отца была машина. Мы ехали ночью по пустой дороге, вокруг нас были высокие здания. Два их них горели яркими и абсолютно разными огнями. Тогда машин стало побольше и мы встали в пробку. Я наблюдал за тем, как эти огни медленно приближаются, как мы проезжаем ровно посередине и проезжаем мимо. Такое я видел впервые. В тот момент мне казалось, что весь мир как на моих руках, -говоря тихо и как-то мечтательно, Юнги открывает первую баночку колы, достает первый крусан и смотрит на Чонгука, пожимая плечами, — Я чувствовал, что управляю жизнью, а сейчас эта жизнь управляет мной.Это воспоминание одно из самых любимых, потому что мы редко катались так с отцом. Это были редкие моменты, когда мы могли побыть вместе. Мину хочется рассказать еще. Ему хочется впервые изливать свою душу кому-то, ему хочется говоритьговоритьговорить после долгого молчания. Кроме трех друзей и парочки людей с работы у него- никого. Не с кем иногда бывает поговорить по вечерам, не с кем обниматься ночью, кроме собственного одиночества и страхов. Не с кем есть утром и не ради кого вставать, кроме себя. Юнги устал быть таким одиноким и устал от своих же мыслей, приходящим именно в темное время суток. Казалось бы, сейчас день. А мысли все равно пожирают. Юнги хочет говорить. Ему хочется рассказать все-все, но Чонгук слишком сильно отвлекает своими касаниями, своим дыханием, своим присутствием. Мин слушает его, а не говорит сам. Он впитывает в себя каждое слово, сказанное с трудом, и смотрит прямо в карие глаза напротив, рассматривая в них зрачки-сердечки. -Я не могу сказать тебе того же, Чонгук. Ты понимаешь это. Но.-облизывает губы. Когда люди смачивают губы языком и слюной-значит, что они врут или пытаются соврать, в голове находя подходящие фразы. Юнги сейчас говорит правду, — Но я могу сказать тебе, что меня к тебе тянет. Гораздо сильнее, чем к другим. Возможно, сейчас это что-то значит. Через пару минут, наконец-то доедая свой круассан и делая парочку глотков газировки, Юнги откладывает стакан. Ставит на землю, а сам Чонгука на нее же валит и слегка нависает сверху, рассматривая красивые черты лица. Молчит долго. Ничего не говорит и даже не думает. Мыслей нет, в отличие от судорожного вдоха. После него старший, резко впиваясь в сахарные губы, портит момент, кажется. Этот поцелуй должен был быть нежным, чувствительным и мягким, а Шуга просто жадно впивается в пухлые половинки, глотая сжатый выдох в своих губы. От этого поцелуя в животе должны порхать бабочки и вены жечь адским пламенем, но вместо этого Юнги лишь чувствует, как задыхается. Чонгуку неприятно касаться тех мест, которые касались Айрин. Юнги к своим губам никому прикасаться не дает. -Я хочу знать, как ты пахнешь. Мне кажется, твой запах сладкий, приятный и такой же нежный, как сахарная вата. Может быть, ты пахнешь бананами или персиками, -теперь уже Юнги за земле. Теперь уже он, укладываясь на плечо Чонгука, целует его другую руку и перебирает красивые фаланги, зная, что тут их никто не увидит. Тут они могут быть сами собой, тут они могут целоваться без лишних взглядов на «больного Мина» и наслаждаться друг другом, -Я еще сделаю тебе больно. Я чувствую, что ты еще раз сломаешься на куски, прежде чем уйти. Я ужасно не хочу этого, но в этом и заключется вся моя сущность-делать больно самым близким. Чонгук не б л и з о к. Чонгук тот, что сумел открыть чувства Юнги и выпустить все его страхи наружу. Чонгук тот, кто смог заставить самое холодное сердце почувствовать к кому-то снова. Чонгук тот, кто делает Юнги счастливее и дает надежды на то, что такого испорченного и грязного можно любить. -Прости, что постоянно веду себя, как мудак. Ты не представляешь как сильно я не хочу делать тебе больно. Но разбираться в себе — слишком сложно, — тихий выдох срывается с мягких губ. Юнги качает головой и смотрит вдаль. Думаетдумаетдумает тысячи раз и ответы находит, но не озвучивает их, понимая, что рано, — Ты прекрасен, Чонгук. То, что вчера было между нами-значит для меня многое. То, что было вчера-не просто секс с очередной шлюхой из института. То, что было вчера--это их сплетенные души, хриплые стоны и одинаковые движения, сводящие с ума. Это то, что заставило двух разных людей стать единым целым и привязаться друг к другу ещё сильнее. Юнги точно может сказать, что Чонгука он теперь отпустит. Только не его. Никогда. Ни за что.