Ликёр со вкусом барбариса.

      Весть о погибшем разнеслась по всему городу ещё до того, как успел прибыть исполнительный комитет Союза "Штиль". Мёртвое тело было доставлено в морг, на выяснение причины смерти, времени и прочих деталей, которых так не хватало для отчёта. Благо, Совет сразу принялся за работу, поэтому всё должно собраться к концу этого дня. К слову, ему было трудно смотреть на изувеченное тело поляка, ведь это напомнило ему прошлое, а вместе с тем и другие моменты, такие же ужасные. И снова вечер с очередной бутылкой алкоголя...

***

      Он снова не завтракал. С самых первых лучей рассвета, пробудился вместе с птицами, чувствуя себя вполне бодро. Вёл себя также тихо, как и всегда, даже не смотря на то, что в его обители нет Российской Империи. Он снова где-то пропадает... Впрочем, это не удивительно. Статус монархиста просто не позволяет ему нормально отдохнуть хотя бы сутки, вечно прерываясь в рандомном времени. Честно сказать, Петербурга не особо волновала занятость отца, ведь были дела куда поважнее. Он уже свыкся с тем, что представляет из себя лишь пташку русского, полностью слеплённый его же руками. Они не интересуются деятельностью друг-друга, не поддерживают; лишь пересекаются в доме или один из них кого-то сопровождает на ту или иную встречу.       Но эта встреча принадлежала лишь двум личностям, не более. Ленинград вышел из особняка и направился по чётко заданному маршруту, поправляя пальто на своих острых плечах. Который, кстати, подарил ему когда-то Отче, в знак самого послушного и преданного родного человека. Но и сразу после этого титул столицы перешёл к Москве, а Питер с остервенением начал относится к отцу и к его жалким способам успокоить ревность и зависть первого сына. Каждый раз, когда ему предстояло встретиться с Москвой, он надевал на себя это чёртово пальто и вскоре так привык к нему, как и к продолжительным беседам с нынешней столицей. А привычки так и не меняются, ведь целью анорексика на этот день являлось увидеть красоту его предмета обожания.       Москва читал свежую газету, ожидая своего дорогого друга, а может и более, в кафе. Приятный аромат капучино и кофе заполонил здание, одаривая наилучшими воспоминаниями и создавая самую приятную атмосферу. Официанты приветливо улыбались яркому посетителю в их заведении, обслуживая наивысшим классом. И вправду, кто сможет устоять перед такой обаятельной улыбкой русского? Вот и Санкт-Петербург, полностью очарованный этим, не сразу вошёл в кафе. Будто бы маленький ребёнок, кем обладало любопытство, смотрел через панорамное окно здания на Москву, внимательно и завороженно изучая его прелестное личико. Но недолго это продлилось, и Питер уже вошёл в кафе, расслабленно выдохнув от щекочущей теплоты. Он присел напротив Столицы, принимая на себя его внимание и вновь расцветая от этой улыбки.       – Ты выглядишь лучше.       – Это комплимент? - насмешливо спросил Москва, явно смутившись от тех слов. Он взял в руки меню и прикрыл им своё лицо, делая вид, будто бы выбирает, что заказать, в то время как Ленинград и глазу не сводил с него. – Не смотри так...       – Прости, прости... Но стоит принять тот факт, что ты необычайно красив. - И тут уже оказался прерван, ведь столица нагло и резко протянул меню чуть ли не в само лицо. Питер тихо хохотнул и всё же прекратил смущать своего собеседника, сменив тему на излюбленный номер в театре, с целью затащить туда олицетворение Георгия Победоносца.       Их встречи были частыми. Петроград рад тому, что его отношения с бывшим соперником налаживаются, удивляясь его улыбчивости во всех ситуациях. Он хочет быть таким же смелым, гордым и неподатливым, однако, остаётся лишь наблюдать за своим идеалом и ущемлять себя. Он выучил все привычки краснолицего, влюбился в его стиль одежды, в лёгкую улыбку и заразительный смех. И вправду, он достоин звания столицы, всеми любимого и известного города, которого знают все иностранцы. В то время как Питер отличился своей серостью, меланхоличным поведением и апатичным взглядом на жизнь - настоящее олицетворение осени.

***

      Как же больно.       Он встретился с очередным препятствием, разрываясь внутри себя от переживаний, ведь не знал, куда идёт. Лишь пытается найти того самого смотрителя, с полной надеждой в душе, услышать его заботливый голос и получить желаемую помощь. Костяшки пальцев австрийца были разбиты в кровь, как и колени, что чуть прикрывались длинным белым халатом поверх нижнего белья. Пациент забрёл явно далеко, по сути сбежав из психиатрической лечебницы, ведь дверь комнаты была настежь открыта. Внутри сердце сжималось от неизвестного напряжения, что нарастала огромным комом в горле, препятствуя свободному дыханию и здравому мышлению. А был ли он у него до этого?       Австро-Венгрия шёл словно в пропасть. Вокруг кромешная тьма, неизвестные звуки вокруг и очередной предмет, на который тот натыкается и падает, либо просто напросто врезается, тут же принимаясь судорожно ощупывать препятствие, кажется, дерево. Каждый шаг - риск, который обволакивал страхом всё тело австрийца, но не позволял впасть отчаяние и остановиться.

Ведь он не знал, где находится.

Не знал, что окружает его.

Возможно, сейчас люди смеются над тем, либо тыкают с насмешками пальцем и шепчут всякие лживые сплетни про душевно больного. Он нервно сглатывает, делает ещё шаг, чувствует соприкосновение с нечто и готовится к очередной боли. Однако, это было... Мягко? Ладонь легла на чужую грудь, провела вдоль и опознала форменное одеяние. Монархист тут же дрогнул и отпрянул, понимая, что столкнулся уже с человеком.       – Простите, - срывается тихое и хриплое с тонких уст, после чего тот не задерживается и старается обойти незнакомца, но вновь натыкается. Делает шаг в противоположную сторону и до сих пор чувствует тепло совсем близко, в пару сантиметров от себя, словно тот настойчиво не даёт пройти. – Мне.. Мне нужно идти.       – Вы потерялись? - Приятный бас ложится мёдом на чужой слух, он рефлекторно приподнимает подбородок к источнику, после кратко кивает, пока по щекам не побежали крупные капли слёз. От такого вопроса его прорвало, душа не выдержала переживаний и начала избавляться от неё физически, австриец тут же приложил рукава к повязкам на глазах, что впитали в себя влагу, прикрывая краснеющее лицо и стараясь подавить шумные прерывистые вздохи. Незнакомец встрепенулся, осторожно коснулся чужих острых плеч и чуть потряс, пытаясь вернуть к разговору. – Вам помочь найти кого-то?       – Польшу... Он пропал. Я..я, - очередной всхлип со вздохом, вздымая широко грудной клеткой, дрожал, как осиновый лист, точно брошенный кот, – Я вышел с лечебницы... Не нашёл его.       Он замирает. После подхватывает на руки слепца и уносит к своей тёмной машине, прикусывая губу. Его уже оповестили насчёт гибели поляка, что он работал смотрителем в психиатрической больнице, а душевно больной просто решил найти старого друга. Однако, как он смог незаметно уйти - неизвестно. Австриец схватился за одеяние незнакомца, тут же начиная паниковать, мол, что происходит? Две личности внутри начали спор, Венгрия агрессивно настаивал о сопротивлении, Австрия же убеждала сидеть спокойно и не брыкаться в лишний раз - и так изувечен, так ещё и провоцировать непонятно кого не нужно. Он чувствует, как его садят на мягкое сидение, кажется, машины, пристёгивают плотным ремешком и хлопают дверью автомобиля.       – К..Кто Вы? Зачем меня..-       – Я знаю, где ты находишься. Но выглядишь так себе, так что позволь обработать свои раны и потом я спокойно отправлю тебя туда, откуда ты пришёл, - поворот ключа, звук мотора, а через некоторое время свист колёс об асфальт, начиная движение сразу с большой скорости, – Я Германская Империя, Второй Рейх. Как мне тебя называть, потеряшка?       – Австро-Венгрия. И, не стоило, в любом случае я не могу Вам доверять.       – Хорошо, это твоё право. Я лишь хочу помочь тебе. Ты ведь непростой человек, верно?       – Вы имеете в виду мою слепоту? - Монархист скептично изгибает бровь и продолжает сжимать одеяние в кулаках, но уже не так сильно. Кажется, этот разговор снимает напряжение, а собеседник не кажется каким-то убийцей или иным преступником. По крайней мере, ему хотелось верить в это.       – Не глупи. Твоё форменное одеяние с прошитым кодом и адресом психиатрической больнице указано на рукаве. Я имею в виду совсем иную болезнь.       – Не понимаю, о чём Вы. В этом плане я... Здоров. - Звучит крайне сомнительно. И австриец это прекрасно осознавал. Послышался тихий удручённый вздох, кажется, от собеседника. Пациент лишь сложил свои ладони вместе и постарался расслабиться, всё ещё раздумывая над вопросом Второго Рейха. Разве он не из-за слепоты лежал в больнице? Неужели есть что-то ещё? Однако, он морально чувствует себя подавлено, не более. Это как-то отразилось на внешнем виде? Глупые загоны!       Мужчина оказал обещанную помощь. Уже будучи в неизвестном здании, кажется, в обители спасителя монархиста, последний сидел на мягкой постели - гораздо мягче, чем в лечебнице - и тихо шипел от касаний смоченной в спирте ватки с ссадинами. Благо, такое продлилось недолго, да и ушибы были несерьёзные, скорее, их было просто много, поэтому придало болезненный вид беглецу.       Империя принялся за лицо, за самую нежную часть, стараясь со всей аккуратностью смочить ранки перекисью водорода, чтобы избавить от попавшей грязи. Австриец старался не двигаться, не мешать работе немца, хотя на языке крутилось столько вопросов.       Германская Империя же был поражён такому послушанию от недавнего знакомого. Пока обрабатывал ушибы, достаточно изучил его тело, черты лица, тембр голоса. Больной явно молод, намного, сравнивая с немцем. Тот же решил не мучать в лишний раз и так зашуганного австрийца, молча и неторопливо занимаясь обещанным делом, вскоре закончив.       – Я Вас сердечно благодарю. Теперь, полагаю, я вернусь в бол-... В психиатрическую больницу?       Рейх хотел было уходить, чтобы отнести на место аптечку, как услышал чужой голос и остановился. Какое-то время тот молчал, внимательно наблюдая за собеседником, как он вновь сжимает поношенное ужасное одеяние, как в его действиях нет ни капли агрессии, ничего такого, что могло бы причинить вред. Мужчина принял, скорее всего, опрометчивое решение, но пока не хотелось отпускать интересную личность.       – Пожалуй, нет. Ты не достаточно оправился, подумают, что я избил тебя. Мне не нужны лишние проблемы, а твоя покладистость будет лучшей благодарностью. Отдыхай, эта комната полностью в твоём распоряжении. Я вернусь позже. - И после этих слов слышится звук закрытия двери. На замок. Австриец всегда слышит этот звук после Польши. Вновь накат волнения, он не хотел, чтобы его спаситель уходил, не хотел, чтобы покидал покалеченную временем душу несчастного больного. Но, помня о благодарности, вёл себя тихо, вновь кормя себя надеждами. Он упал на кровать и понял, насколько сильно гудят ноги, кажется, от вечных скитаний. Рукой снял с глаз повязки и потёр их, после опустил веки и тут же провалился в тяжёлый сон.

***

      Он пришёл в дом вчера весь промокший, с чужим зонтом. От него несло алкоголем, а с щек не сходил яркий румянец. Канада пёк панкейки, поэтому застал Америку в коридоре, что в странном виде вернулся домой. На его вопросы он отмахнулся и быстро ушёл в комнату, вот же дурак.       – Хей, брат, тебе бы для начала сходить... - произнёс он, войдя в комнату, и на момент замер, заметив спящее лицо на кровати, – В душ...       Канада лишь усмехнулся, поднимая влажные вещи с пола, ощущая чужой мужской аромат парфюма вперемешку с алкоголем. Страшно представить, как провёл вечер дорогой братец, но он всегда готов о нём позаботится. Даже сейчас укрывает пьяную жалкую тушку одеялом с неким трепетом, хотя шепчет ругательства. Он спустился в коридор, поднял упавший зонт на пол, и только сейчас достаточно разглядел его. «Неужели... Российская Империя. Он провёл время с ним? » - рассуждал про себя в мыслях канадец и убрал зонт к месту, вернувшись на кухню.       Кажется, случилось что-то интересное и важное, судя по странному поведению Америки и зонт от самого Империи, когда тот просто хотел встретиться с Россией. Канада обязательно устроит допрос следующим утром, а пока разбавлял скуку приготовлением сладкого к чаю. Кленовый сироп аппетитно разливался по пышным панкейкам сложенных друг на друга в столбик, а после верх украшается ягодами смородины.

Раздаётся запах глинтвейна и хорошего настроения.