Любовь

Тусклый свет еле-еле проникает сквозь мутные разбитые стёкла в окна маленькой квартирки на последнем этаже дряхлой заброшки, освещая пустые бутылки и блистеры из-под таблеток. Весь пол завален хламом. Упаковки от заказной еды, одежда, недокуренные сигареты и всё в таком духе. В воздухе витает пыль, среди которой застыла старая мебель в числе коей кровать с двумя бледными фигурами, еле попадающими под блеклые лучи окружающего мира. У Акут спутанные блондинистые волосы, нелепо закрученные на затылке растянутой резинкой в длинный конский хвост, туева куча пирсинга и бинты по всему костлявому длинному телу. Открытые участки кожи покрывают шрамы и синяки. Неуклюжесть. Неряшливость. Неряшливость и пофигизм. Пожалуй, главные синонимы её стиля. Да и сложно подобрать что-то ещё человеку, который из всех шмоток более всего предпочитает какое-то старое рваньё, а из обуви круглый год носит одни и те же затёртые кеды. РБ с такими же ссадинами и растрёпанным розовым каре, в противовес мисс небрежности с её патлами до поясницы, одевается менее броско и распущенно, но уж точно не изысканно. Кому нужна эта мода, если есть просторная мешковатая толстовка и перепачканные невесть в каком бухле джинсы? Минимализм – наше всё. Всё. Всё в жизни и действиях. Зачем роскошные покои, если есть съёмная однушка. Зачем сложные блюда, если можно насытиться и подгоревшей яичницей, к тому же, если ты не чувствуешь вкуса. Зачем вертеться как белка в колесе, поддерживая экономическую систему, если можно всего лишь раз нажать на курок, при этом потратив усилия лишь на расчёт точного прицела. А потом получить деньги от какого-то мерзкого богатого дядечки, которому то и дело кто-то не угождает, но лень и брезгливость не позволяет избавляться от помех самому. Эти кровавые деньги то и дело куда-то исчезают. То на сигареты, то на выпивку, то на всякие банальности, типа счетов и продуктов. Акут не была практична от слова вообще, даже на том уровне, что и РБ. Краденые ценные бумажки улетали ещё более незаметно без всякой прослеживаемой линии событий. Пожалуй, достаточно хорошо запоминались лишь визиты в аптеку и к местным дилерам. Всё остальное было как в тумане, или, точнее, в бурной канители постоянного бессмысленного бреда, в котором она то брала от жизни всё что можно, то прозябала в голоде неделями, становясь чем-то похожей на слетающего с катушек потрёпанного зверя. Впрочем, и эти бумажки были не менее кровавыми, только лишь в отличие от подружки-наёмницы, Акут пользовалась нестабильными кражами у ещё теплых трупов. Им обеим нравилось это чувство. Чувство превосходства над чьими-то жизнями. Чувство свободы от рамок морали и закона, сдерживающих дикое стремление кого-то растерзать, просто потому что так хочется. Только лишь Акут ловила кайф и восторг от убийств всегда, а РБ, бывало, воспринимала цель как простую грушу для битья во время порыва какого-нибудь негатива. Настроение и работа – её главные ключевые двигатели. Воля случая – единственный двигатель сумасбродной блондинки. Причиной жёстких издевательств над беспомощной плотью очередной жертвы могло стать что угодно: нужда, адовые глюки размытого сознания, или, наконец, просто нужный настрой. В выборе орудия всё было слегка наоборот. Для розововласной всё, что лежит неровно уже является потенциальным оружием, если уж рядом нет пистолета. Для тощей дылды в бинтах единственным способом расправы являлась поножовщина, причём с использованием одного только единственного в своём роде ножа с яркой синей рукоятью. Но как бы ни были отличны их методы в том или ином направлении – исход всегда один. Чья-то смерть, чьи-то слёзы. Постоянная пластинка, коей нет конца. Ах, постоянство... Стрессы, отголоски прошлого, серость будней. Депрессивные мотивы были не далёки для бледной девушки с радужной кровью. Для Акут же жизнь сама была радужным потоком, где всякое лишение считалось приключением, а порывы внезапной грусти уничтожались всего-то простым отказом от отказа к принятию всякой дряни. И оттого всегда-всегда, стоило лишь первой нелепо пошутить про самоубийство, вторая сразу давала ей по затылку за такие мысли, после чего недовольно что-то ей рычала. Они были знакомы давно. Ещё с давних времён, когда пристанище тьмы в мёртвом лесу на окраине преступного города ещё было цело, наполнено всевозможной живностью. Нечистью, криминальными лицами и разносортными их фанатами. Там, ещё привязанные к жизням именно таких любителей-фанатиков, они встретились впервые. Там же нашли друг в друге что-то общее. Затем совершенно случайно стали зваться друзьями. Дружба была явно своеобразная, на уровне постоянного взаимного стёба, ругани, бомбежа на жизнь, совместных кровавых гулянок, редких лёгких драк и оскорблений, так, не со зла, просто по привычке. Саркастичная, сверхэмоциональная, шумная, эпатажная и чсвшная убийца с острым взглядом чёрных глаз, ходячая провокация в рамках законодательства, находка для психолога, порывистая во всех отношениях Акут. Грубая и резкая во всей своей манере, вспыльчивая, прыскающая при любом удобном случае ругательством или чёрным юмором, хладнокровная, но, тем не менее, весьма артистичная и ловкая в постоянной своей деятельности Моника, давно позабывшая своё имя за двумя ничего не значащими буквами. Взрывоопасная компашка. Яркие звёзды местного криминала. Они были друг другу опорой, развлечением и жилетками для нытья. Они вели себя отстранённо, но понимали всё с первых слов. Даже спустя годы, когда жизненные нити отсекли их и от первичных связей, и от былых переживаний, они всё также остались вместе, по обыкновению, не сговариваясь, заглядывая кто к кому, чтобы поговорить. Чтобы ощутить это родное тепло. Чтобы вновь с язвительной улыбкой сказать какую-нибудь колкость, а потом нежно коснуться холодной, покрытой чьей-то кровью кожи уже такого близкого человека. Не сговариваясь. Не обсуждая. Не объясняя ничего, Акут вновь кричит на РБ за её самобичевания, целуя порезы на запястьях. Не спрашивая разрешения, эта же рука в порезах зарывается пальцами в светлые волосы, доходит до затылка, распуская плотную повязку из бинтов на бескровном лице. Она единственная кто не боится смотреть в эти проклятые глаза, способные одним лишь взором заставить тебя ёжиться от боли. А в ответ становится объектом внимания единственного человека, без капли отвращения собирающего с её мягких щёк горячим языком цветастое подобие крови, отдающее явной горечью. И так сладостно делается, когда в глубоком мраке новой ночи одна вновь обретает другую в объятиях, а потрескавшиеся губы опять, безоговорочно, получают положительный ответ на очередное жадное требование близости. Это ли не любовь? А свет всё не меняет своих матовых оттенков, пока одна из фигур приподнимается и ловит оголённым телом еле ощутимое дуновение весеннего ветра. После чего лениво пихает вторую в плечо. - Эй, слыш, мне пора. Я должна выполнить заказ до трёх. - Время ещё есть. Останься. РБ оглядывается на монотонно тикающие часы, потом на заспанную подругу, плавно потирает на шее красные следы, оставленные после их ночного веселья, и делает плавный, тяжкий вздох. - Ладно уж. - Вот и хорошо, моё любимое бревно~ Медленно принимая сидячее положение, Акут, ещё толком не пришедшая к осознанию времени и пространства нового дня, косо, с провокационной ухмылкой, смотрит всё на те же пятна, её исключительную работу. - Завались... В ответ убийца хрипло смеётся, утыкаясь в плечо совсем легко улыбающейся девушки.