Время поэтов

Настроение главы: Robbie Williams «Party Like A Russian» Пожалуй самым отчетливым из ароматов «заведения» выступал запах жареного мяса. Хотя Саша с трудом представлял, как можно в такой атмосфере есть. Потому, что второй самой сильной ароматической нотой в его сознание вторгался крепкий запах пота. Где-то на задворках оставались запахи водки, тяжелый чад от горящей печи, подгоревшего хлеба, портянок и нужника. А когда юноша шел по двору, то отчетливо улавливал запах конского навоза. Шум стоял невообразимый. Пьяные люди сновали мимо новых посетителей. Завитые усы, рыжие, соломенные и лысые головы. Расстегнутые сюртуки, пропитанные влагой вышитые рубашки, шелковые шейные платки разного качества и размеров. Растрепанные курчавые головы и аккуратные гусарские бакенбарды, все смешалось, втискивалось в поле зрения, как в игрушечном калейдоскопе. Господин Лефорт протиснулся к единственному незанятому пятачку в углу. Там уже был накрыт стол. Впрочем, накрыт, это громко сказано. Сервирован по-походному. На деревянной доске дымилось что-то неровно-округлое, серое, отвратительно воняющее вареной печенкой. Рядом в тарелке одиноко желтели две сырые репки и доживал последние часы вялый пучок мятных листьев. Подле них так же на деревянной доске распластался кусок окровавленного мяса. Буро-алый подтек уже покинул отведенное ему место и вытопился на непокрытый скатертью стол. В мясе торчала двузубая вилка. Посреди стола возвышалась внушительная бутыль узорного стекла. А ещё за столом сидел господин Константин. Был он абсолютно трезв и, видимо от этого серьезен и чем-то недоволен. Не стал подниматься навстречу гостям. Любезно кивнул и только. – Джонни уже дрался? – нетерпеливо уточнил Франц, едва протиснувшись к столу. Директор скинул свою роскошную шинель, а шляпу попросту положил на пол. Пушкин глянул вниз. На этот пол он не решился бы даже ступить необутой ногой. Его то и дело толкали. Тут же извинялись то по-английски, то по-французски, а то матерно. Ему казалось, что он слышит сотни голосов, хотя посетителей едва набралось бы человек тридцать. И как ни много было в этой тесноте всякого люда любых сословий, ни одной женщины Саша так и не углядел. Хотя ожидал их тут встретить. Именно о таких вот заведениях его квартирная хозяйка и отзывалась, как о клоаке разврата и порока. Клоака наличествовала. Порок присутствовал, судя по звуку ударяющихся об стол игральных карт. Возможно, что и разврат рассыпался по комнаткам, скрытым от глаз посетителей. – Ты надысь говорил, что с великими князьями не чаешь и чарку пропустить, – надменно усмехнулся директор, – а вон, погляди-ка. Два господина у той стены. Видишь? Никого не узнаешь? Пушкин взглянул туда. Порядком подвыпивший высокий и рыжий юноша шумно объяснялся с каким-то приземистым лысеющим господином по-английски. Разговор велся на повышенных нотах и грозил перерасти в дуэль. Второй, тоже высокий, очень стройный русоволосый молодой мужчина удерживал своего ретивого спутника, приговаривая по-французски: «Мишель, остыньте, горе моё!» Великий князь Николай был куда более похож на свои портреты, нежели его старшие братья. Время от времени Мишель порывался изловить собеседника за вихор. И тогда они с Николаем Павловичем совершали нечто, напоминающее изящное танцевальное па. Разворачивались и покачивались, пытаясь удержать равновесие. Было видно, что царевичи прекрасные танцоры. Вот только родные братья совершенно не были похожи ни лицом, ни повадками. – Мне кажется, – Саша зачем-то понизил голос, – их высочества и так уже напропускались. – Это да, – кивнул Кей, деловито пролистывая толстую, истрепанную и дочерна исписанную тетрадь, – часов с четырех в карты играть изволят. С большим успехом, надо сказать. Их собеседник, этот почтенный старый джентльмен, отказывается брать свой выигрыш. Признал «господ Романовых». – А чего им в городе не играется? – Саша брезгливо глянул на липкий, потемневший от впитавшегося пива стул и присел на самый краешек. – Так ведь такая потеха не в каждом столичном ресторане водится, – пожал плечами Франц и нетерпеливо потеребил Кея за рукав, – ну же, какие нынче ставки? Игорный дом принадлежал господину Константину. Директора Дневного Дозора принимали тут, как дорогого гостя. Но поскольку заведение было английским, и ходили сюда одни почти английские купцы, врачи да инженеры, правила тут были весьма строги. Никаких поблажек господин Лефорт не имел, кроме этого накрытого стола. Ставки он должен был делать наравне с остальными, не зная исхода поединка и никак на него не влияя. Ставить деньги на победу живого человека Пушкин пока что отказался. Выбор в заведении был отменный. Дрались петухи, собаки, всякие дикие звери. Медведи. Медведи с людьми и люди с людьми. Но не во всякий день. Господин Лефорт, не торгуясь, поставил на победу Джонни сто рублей. При ставках пять к одному, в случае удачного исхода он унес бы отсюда целое состояние. Саша быстро прикинул, сколько народу должно было поставить на англичанина, и усомнился. Откуда в игорном доме возьмутся деньги на выплату каждому? Ведь если этот Джонни так известен, что директор не пожалел двух часов на дорогу в один конец, то на него многие здесь должны будут поставить. Да и народу здесь было не так много, чтобы обеспечить такие ставки выигрышем. Но постепенно людей пребывало. Уже нельзя было свободно сидеть за столом, вытянув ноги. Гвалт стоял такой, что у молодого чиновника закладывало уши. А когда по толпе пронесся восторженный рев, в окнах задребезжали стекла. Пушкин от нечего делать просматривал толпу через Сумрак. Других Иных здесь не было. Кей все более нервничая, принимал грязные ассигнации, засаленные монеты разного достоинства, какие-то драгоценности, даже оружие. Все это он складывал прямо возле еды, а сам не ел вовсе. Напряжение нарастало. Было понятно, что драка вот вот начнется. «БЕОВУЛЬФ! БЕОВУЛЬФ!» орали со всех сторон. В какой-то момент по толпе прошло движение. Пахнуло откуда-то ледяным уличным воздухом, от которого погасло несколько свечей. И вот над головами собравшихся юноша увидел изуродованное шрамами лицо. Человек был так высок, что его макушка могла бы касаться потолка, кабы он был в шляпе. Нос мужчины был как-то свернут набок. Глаза под нависшими бровями горели нездоровым огнем безумия. Короткая бычья шея почти тут же уходила в широченные плечи. А каждый кулак был с Сашину голову. Едва Беовульф оказался на середине комнаты, толпа схлынула. Вокруг великана образовалась пустота сажени в две. Мужчина свирепо обвел взглядом зрителей и поднял руки в знак приветствия. Пальцы у него тоже были неровные, с разбитыми суставами. Пушкин принялся вертеть головой в поисках мужичка с медведем. Не станет же такой молодец драться с кем-то ещё! Оказалось, что станет. Хотя, будь на месте его соперника сам Пушкин, тут же сбежал бы. Второго бойца было и не разглядеть. По сравнению с Беовульфом он смотрелся ребенком. Точеные плечики, жилистые руки и ноги. Аккуратно посаженная голова. Рыжие волосы и недельная щетина. Если это был Джонни, то господин Лефорт мог попрощаться со своими деньгами. Очевидно, так думали все собравшиеся. Самого директора юноша увидел, когда драка уже началась. Соперники сошлись в кругу зрителей, и Джонни получил уже несколько сильных ударов, от каждого из которых у него что-то хрустело внутри и кровь вылетала изо рта. Франц избавился от сюртука. Его лицо было искажено азартом охотника. Что он кричал, слышно не было. Но по губам можно было прочитать : «ДЖО!!!» Молодой боец тем временем изловчившись, присел, избежав очередного удара. А потом одним легким прыжком вознесся над полом. И в ту же секунду его кулачок уперся Беовульфу куда-то в шею. Раздался хруст. Голова великана запрокинулась. Джонни тут же ударил туда же вторично. И продолжал бить, неистово молотя кулаками, покуда соперник не повалился на пол. И после, когда тот хрипя, силился сбросить с себя этого маленького точеного человечка, тот продолжал бить его кулаком в ухо, висок, в скулу. Куда попало, лишь бы в голову. И остановился только тогда, когда какой-то мужчина крикнул по-английски, что хватит. После боя толпа заметно поредела. Очевидно, половина зрителей, если не большая их часть, прибыла поглядеть на драку карлика с этим Голиафом. Франц, сияя детским восторгом, возвратился к столу, обмахиваясь ладонью. Весь раскрасневшийся, помолодевший лет на пятнадцать. Полный Силы в её диком первозданном Тёмном виде. Помолодел и Кей. И даже Саша чувствовал прилив невиданной бодрости. Он мельком глянул на маленького Джонни через Сумрак и удивился. Тот оказался оборотнем. – Он и медведем тут борется, – заверил его Кей, пересчитывая свою прибыль, – но не часто. Все-таки Джо порядок любит, красоту удара, тактику. Бокс его подлинная страсть, а вовсе не деньги и не победы. Он и книги с новыми приемами выписывает. И учиться ездит. Недавно, вот, из Ирландии воротился. Помяли его там знатно местные знатоки «бата». Кость ему в шее сломали. Я уж думал, он больше месяца в койке проваляется. – Надо их познакомить, – азартно потребовал директор, – кликни-ка портера, да позови нашего боксера. Когда бутылки с чем-то темно-коричневым звеня опустились на затертый в пятнах стол, Джонни, уже полностью одетый, вежливо улыбаясь, подошел к ним. Дорого, но не броско смотрелся на нем сюртук английского сукна и последней моды. Начищенный сапоги сильно выделялись на фоне заплеванного пола. А штаны своей белизной и вовсе не вписывались в эту грязную ноябрьскую пору. Мужчина присел за стол, поправляя свой затейливо повязанный платок, и чуть поклонился собравшимся. Кей толкнул в его сторону внушительный мешочек с деньгами. Тот поблагодарил по-английски. – Вот, Евгений Кондратьевич, – весело улыбнулся ему Лефорт, – наш новый архивариус. Прошу любить и жаловать, Сашка Пушкин. – Я весьма рад нашему знакомству, – так же по английски отозвался Джонни, – не видал тебя на занятиях. Отчего? – Недавно принят, – краснея, выдавил Саша, – позвольте спросить, из какого графства вы родом? У меня было несколько гувернеров-англичан. И ваш акцент кажется мне весьма знакомым. – Акцент у меня оксфордский, – тонко ухмыльнулся Евгений, – а, что до графства, так тульские мы. Помещика Ефремова крепостной. Такого поворота юноша никак не ожидал. Секунду всего поколебавшись, он все же переборол свое смущение. Протянул руку для пожатия и широко, по дружески, улыбнулся.