одуванчик 74

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Мосян Тунсю «Благословение небожителей»

Пэйринг и персонажи:
Хуа Чэн/Се Лянь
Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Романтика, Ангст, Hurt/comfort, AU
Размер:
Мини, 5 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Хуа Чэн не против ощутить под ребрами вихрь, вызванный тысячами серебристых крыльев. Бабочки всегда его любили.

Вот только в груди расправляет свои трепещущие крылья сама смерть.

Посвящение:
for you, dear.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Метки:
Примечания автора:
AU, в котором Се Лянь юный господин из влиятельной семьи, а у Хуа Чэна есть лишь имя и безнадежная любовь. Никаких богов, демонов и говорящих мечей. Быть может, лишь капелька магии.

hanahaki byou (花吐き病) — редкая человеческая болезнь, при которой больной откашливает цветы из-за неразделенной любви.

одуванчик на языке цветов обозначает счастье, верность, преданность.

к слову, гугл так же сообщает, что китайские лекари потчевали своих императором эликсиром из одуванчиков, чтобы тех не покидала мужская сила.

Хуа Чэн, мне жаль.
15 марта 2019, 17:04
Подчас любовь знаменуется благозвучными «бабочками в животе». Романтично и крайне тривиально, а главное, безопасно — словам не положено ранить.

Неуловимое движение кисти — на кончиках пальцев шелестит крылышками пестрая прелестница. Игривое участие, каким-то чудом читающееся в трепете крыльев, забавляет. Бабочку не пугает смена положения человека. Тот поднимается единым порывом, а затем поводит рукой, подбрасывая крылатую спутницу в воздух.

Та зависает подле на краткий миг, трепещет. В шелесте ее крыльев слышится тревожный перезвон колокольчиков. Но человек слишком ничтожен, чтобы привлечь внимание огонька-однодневки. Небо манит, в незамысловатом танце бабочка устремляется к нему, чтобы спустя краткий миг пропасть из виду.

Того, впрочем, ничуть не печалит собственное одиночество. Тихий смешок срывается с губ. Он небрежно одергивает рукав, на солнце отливающий багрянцем, а затем устремляет взгляд к небу.

Хуа Чэн не против ощутить под ребрами вихрь, вызванный тысячами серебристых крыльев. Бабочки всегда его любили.

Вот только в груди расправляет свои трепещущие крылья сама смерть.

До полудня остается всего ничего, а значит ждать осталось недолго. Впрочем, странного человека бы не смутила и необходимость прождать под деревом ближайшую сотню лет, если только это позволит увидеть Его Высочество.

Он теряется в глубокой тени; вновь сидит, на сей раз привалившись спиной к прохладному стволу и прикрыв глаза. Вовсе не нужно видеть, чтобы узнать о приближении гостя. Тот неспешно ступает по ковру опавших листьев, наверняка тихонько шикает на шорохи под ногами. Хуа Чэну ничего не стоит представить мягкую улыбку, появляющуюся на чужих губах при виде него. По этой простой причине он никогда не открывает глаз, пока принц не окликнет.

— Сань Лан, — голос Его Высочества мягок и тих.

Его гость вновь зовет по имени, окликая. Хуа Чэн приоткрывает один глаз и наблюдает, как тот озирается, пока что не заметив скрытой в тени фигуры. Принц слегка растерян и сбит с толку. Возможно, даже опасается, что его тайный друг не пришел на сей раз. Но стоит только уголкам губ скорбно опуститься, как он подает голос, не смея тянуть дальше.

— Ваше Высочество, — легкий смешок срывается с губ, — Я здесь.

Се Лянь мигом оборачивается, щурит глаза в надежде рассмотреть говорившего, а затем привычно улыбается. В глазах уютным клубком сворачивается нежность, с которой принц взирает на каждого человека (Хуа Чэн не смеет присваивать себе этот взгляд, как бы ни хотел).

— Сань Лан, ты чего спрятался? — интересуется принц без тени укора; он слегка нагибается, чтобы скользнуть под сень раскидистого древа, а затем без тени присущей аристократам брезгливости опускается на землю чуть поодаль от своего спутника.

— Его Высочеству не нравятся прятки?

Тон юноши игрив, но Се Лянь отчего-то знает: стоит ему всерьез выразить собственное недовольство — и тот в жизни больше не станет ни под одно дерево. И нет в этом ни капли с детства известной ему подобострастности. А потому принц слегка качает головой и с улыбкой журит собеседника:

— Говорил ведь, можешь звать по имени, Сань Лан.

— Как скажешь, гэгэ.

Хуа Чэн покорен, но в глазах черти отплясывают задорную сальсу. Подобный разговор повторяется из раза в раз. Принц знает, его Сань Лану просто нужно подтверждение собственной значимости для него. Это кажется чуточку забавным и даже милым. Се Ляню совсем не сложно повторить свои слова столько, сколько тому понадобится, чтобы поверить.

Обычно они не нуждаются в словах, тишина красноречива. Но сегодня принц встревожен. Хуа Чэн видит это в тонкой морщинке, пролегшей на лбу, в нервном движении изящных пальцев. Он говорит и говорит, травит деревенские байки, ничего не значащие для них обоих, и дает тому время собраться с мыслями.

Се Лянь едва ли понимает, о чем говорит его спутник. Невеселые мысли затягивают подобно болоту, но он не имеет права поделиться ими. И чувствует небывалую благодарность по отношению к человеку, сидящему чуть поодаль. Хуа Чэн не спрашивает ни о чем, лишь запинается на миг, стоит Его Высочеству надломить стебелек одуванчика. Затем — еще и еще. Тот плетет венок, оглаживая подушечками пальцев желтеющие головки, а затем ласково улыбается юноше и манит к себе легким движением кисти.

Хуа Чэн непременно бы подумал, что он издевается, если бы не теплое участие во взгляде и твердая уверенность — Его Высочество ни о чем не догадывается. А потому он склоняет голову, позволяя надеть на себя венок, и улыбается искоркам в карих глазах.

Принц уходит спустя пару часов, тает в густых зарослях, скрывающих за собой тайный ход во дворец Сянь Лэ. Лишь тогда Хуа Чэн решается коснуться венка. Пальцы тонут средь ярких цветов, и он позволяет себе горькую усмешку.

Цветки невинно щекочут легкие, мечтая прорваться наружу с кашлем и первыми каплями крови. Хуа Чэн сминает рубашку у себя на груди и вновь запрокидывает голову к небу. Он не жалеет ни о чем.

Се Лянь стоит того, чтобы за него умереть.

Ни в один из последующих дней принц не является. Оно и неудивительно, Его Высочество человек ответственный, не может бросить все и сбежать к человеку без имени и рода по первому требованию. Да только это знание не успокаивает. Волчья тоска питает нежные бутоны под сердцем. Хуа Чэн давится одуванчиком и слабо улыбается, прежде чем вплести последний в венок. У него выходит совсем не так, как у принца. Тот не был привычен к ручной работе, а потому цветки ложились неровно и выбивались из стройного ряда. Его же венок отливает алым, опечаленные одуванчики соприкасаются головками и смотрят на юношу сочувственно.

Сдалось ему это сочувствие.

Его Высочество появляется спустя долгие три дня. Выглядит устало и как-то даже разбито. Улыбается ему виновато и трет покрасневший лоб тыльной стороной ладони.

— Сань Лан, я…

— Его Высочество не должен оправдываться передо мной, — качает головой, не позволив тому договорить. И садится чуть дальше обычного. Не потому, что обижен. Ему страшно. Хуа Чэн боится заразить принца, а потому держится на расстоянии.

Се Лянь понимает это иначе, но не противится. Опускает голову и прикрывает глаза, сдерживая непрошенную грусть. Неволить Сань Лана ему не хочется. Тот избегал прикосновений с первой их встречи, а принц никогда не был достаточно самоуверен, чтобы спросить напрямую. Хотя в глубине души и знал, что получит откровенный ответ.

Его Сань Лан неоднозначен. Даже имя принц узнал по нелепой случайности — услышал гневный окрик деревенского кузнеца в сторону своего спутника. Того не любили, считали проклятым, что ли. Се Лянь никогда не вдавался в подробности. Какая ему разница, что говорят люди, когда он знает настоящего Хуа Чэна. Того, что смотрит как на открыто и доверчиво; того, что знает, казалось бы, все на свете.

Се Лянь все молчит, не поднимая взгляда. И Хуа Чэн не выдерживает. Мученически вздохнув, пододвигается ближе — не сильно, чтобы ненароком не коснуться, но весьма ощутимо в сложившейся ситуации.

— Слишком много думаешь, гэгэ. Полноте, — его голос мягок, нет ни нотки обиды.

Се Лянь поднимает голову и смотрит доверчиво, по-детски наивно. Не так должен смотреть аристократ, наследный принц их страны. Но Се Лянь продолжает смотреть. Его губы складываются в легкой, пока еще неуверенной улыбке. Хуа Чэн не может не улыбнуться в ответ. Его Высочество свят в глазах юноши, подобен божеству, заговорившему с простым смертным. Это не иллюзорное восхищение, отнюдь. Он собственными глазами видел больше ошибок принца, чем кто бы то ни было. Но это не делает Его Высочество несовершенным, лишь удивительно живым, настоящим. Ради него, взирающего с надеждой и затаенной нежностью, Хуа Чэн готов на любые безумства. Даже смерть, явившаяся в обличии робких весенних цветов, не может изменить этого.

Упомянутая смерть дает о себе знать в тот момент, когда Се Лянь открывает рот, чтобы ответить. Не успевает. Неуловимое изменение лица собеседника вынуждает замолкнуть, пристально всмотреться в знакомые черты. Кашель и вовсе срывает испуганный вздох с губ принца. Ему остается беспомощно смотреть, как сжимаются пальцы на алой рубашке, поверх сердца, как кривятся губы, обагренные кровью.

— Сань Лан? — он и сам не замечает, как голос садится до хрипа, — Сань Лан!

Люди смертны. Этот простой факт никогда еще не пугал его так — до подкосившихся коленей и прерывистого дыхания. Старуха с косой больше не силуэт на периферии сознания. Напротив, дышит в лицо, протягивает костлявые пальцы к дорогому человеку. Дорогому и немножко сверху.

Осознание этой простой истины заставляет зрачки дрогнуть, расширяясь. Она не нова; зреет в сердце подобно крохотной звезде, сияет и переливается перламутром. Звездочка-истина вбивается раскаленным металлом под ребра, норовя проломить, стоит только человеку в паре шагов от него перестать дышать.

— Сань Лан, пожалуйста.

Просьба пойти с ним вырывается сама собой. Во дворце достаточно мудрецов и умельцев. Они непременно сумеют помочь, принцу нужно лишь слово сказать. Попросить — и весь мир бросят к его ногам.

Горящий упрямством взор дает понять, что поместье Сянь Лэ, а вместе с тем и все его лекари, интересуют юношу в последнюю очередь. Кровь темными каплями сгущается в уголках губ и скатывается ниже, по подбородку. Хуа Чэн в небрежной попытке стереть ту, лишь оставляет бурые разводы на лице и руках. А затем улыбается до того нежно, что кровь стынет.

Слова застревают в глотке, оседают горечью на языке и затихают. Больная истина остается непроизнесенной. «Не бросай меня» — молчание красноречивей слов. Се Лянь смотрит на него неотрывно, прикрыв рот дрогнувшей ладонью. Не решается коснуться, словно боясь разрушить в миг максимальной хрупкости.

Его Высочество наследный принц дрожит, как если бы кругом завывала вьюга, промораживая до костей и выворачивая наизнанку. Крупные цветки слегка клонятся под дуновением летнего ветерка, покачивают яркими головами в такт неизвестной мелодии. Ему чудится, что воздух тяжел от металла и крови.

Маленький шажок. Колени подкашиваются, а время подобно киселю. Пальцы невесомо ложатся на чужую щеку. Не говоря ни слова, Се Лянь просит о доверии, умоляет поднять взгляд.

Ему подчиняются. Хуа Чэн поднимает голову и пытается ободрить взглядом. Вместо слов булькает кровь, тяжелыми каплями срывающаяся вниз, орошающая цветочный ковер. Цветы кругом, но, что страшнее, зонтики-лепестки, посеребренные временем, льнут к его губам в предсмертной ласке.

Се Лянь не может сдержать вскрика — не то ужаса, не то великого горя. Точно загипнотизированный, он скользит подушечками пальцев по чужому лицу, касается бурых разводов на щеке и замирает. Тело сотрясает крупная дрожь.

— Это я? — ужасающая догадка искажает лицо гримасой скорби; он ждет ответа, подрагивающими пальцами пытаясь стереть кровавые разводы, — Сань Лан?

Но тот молчит. Опускает взгляд, приобретая вид побитой собаки. Признаться и взвалить вину на Его Высочество — слишком велика цена его откровенности. Но и солгать, открыто посмотрев ему в лицо, Хуа Чэн не может. А потому продолжает отчаянно молчать, оберегая жестокую истину.

Се Лянь обхватывает его лицо ладонями и прижимается губами к чужим губам в ласке детской и невинной. Поцелуй с привкусом крови и одуванчиков наполнен отчаянием и жгучей решимостью. Принц ставит собственную жизнь на призрачную надежду, зная, что стоит ошибиться — и коварная болезнь погубит обоих. Глаза напротив округляются в непритворном ужасе.

Одна ошибка — и Хуа Чэн оттолкнет его. Больше над краем пропасти балансировать не выйдет, рухнут оба.

Се Лянь закрывает глаза, не желая видеть чужого ужаса. Он ждет. Секунды неспешно тают снежинками на солнце, растягиваются вечностью в миниатюре. В каждой секунде своя вселенная. И каждая обращается руинами, стоит чужим руками уверенно опуститься на талию.

Выдох.

Только сейчас Се Лянь понимает, что забывал дышать.

— Не стоило рисковать, — в голосе чудится легкий укор, — Разве я мог оставить гэгэ?

— Конечно же, Сань Лан не мог.

И как он только мог забыть? Его Сань Лан никогда не нарушит желания принца по собственной воле или даже против нее. Именно поэтому Се Лянь столь отчаянно надеется, что их желания не станут разниться. Он рискует вновь открыть глаза. Нежность, окрасившая чужие радужки чернилами, выбивает почву из-под ног. Его Высочество смотрит, не в силах отвести взгляд и, кажется, теряет связь с реальностью.

Остается лишь непроглядная бездна нежности в глазах Хуа Чэна и он сам, робко касающийся чужого лица. Им не нужны слова. Никогда не были нужны, а теперь и подавно.

Пальцы уверенно очерчивают линию скулы, в тихой ласке касаются губ. Те под его прикосновениями складываются в улыбку. Его Высочество не смеет не улыбнуться в ответ. Подсыхающие капли крови останутся багрянцем на кончиках пальцев. Он не против. Пока его Сань Лан рядом, Се Лянь стерпит все.

Но терпеть не нужно. Он лишь прячет лицо у того на груди и понимает, что жизнь можно начать заново. Начинать столько раз, сколько им понадобится, чтобы стать счастливыми.

— Пойдем домой.
Примечания:
— гэгэ знает, для чего используются одуванчики в лекарском деле?
— ...

run, Се Лянь, run.