Бей, бей, не жалей
27 августа 2019 г., 15:45
Холодная рука возвращает украденное Пути назад уже нет Сюда льётся красный свет Наступила ранняя осень (Exitmusic)
Сдал вахту по присмотру за матерью Захара. Накануне перед приездом сыночки свалился к ней прямо перед окончанием часов приёма, натащил всяких сластей, «Шантарам» и даже какую-то цветочно-бестолковую открытку купил поверх всего. Посидел возле неё и неизменной соседки, подробно рассказывая, что скоро у меня будет много дел по учёбе — нет, завтра не смогу приехать — нет, и ночью буду работать над проектом, так как пробежки до больницы урезают мне время на учебу — нет-нет-нет. Мне не было стыдно врать ей прямо в лицо; в такой лжи нет ничего плохого. Она не отравляет, не внушает лишних надежд, лишь разграничивает пространство и даёт возможность тихо закрыть за собой дверь. И даже не наследить на ковёр «Добро пожаловать». Не добро и не пожалую. Вполне вероятно, она и сама всё понимала, хотя я и нарисовал на лице самое благостное выражение. — Мне правда очень приятно, что ты ко мне так часто заглядывал. Затруднила тебя, конечно, ты прости. Какое-то время я молча смотрел на неё. — Это неправильно. За такое вообще извиняться не надо. Я ведь изначально не хотел сюда идти не потому, что мне сложно за больны… — осёкся, дёрнул губы в стороны, — за болеющим человеком, а потому что меня Захар попросил. Не кто-то другой, а именно он. Ложь всегда хорошо смешивается с правдой — коктейль мутный, с осадком на дне, но если выпить залпом, то душок не почувствуется. — Понимаю. Дуралей он всё-таки, Захарка. — Мария вздохнула, рассматривая свои синюшные дырки на сгибе руки. В этой фразе было столько любви и нежности материнской, что у меня заскребло в горле. — Не знаю. Наверное. Мы тепло попрощались, я слетел на выход и практически тут же прижал к уху телефон. На той стороне линии кашлянули басом: — Р’ома? Я не думал, что ты скор’о позвонишь, ух ты. Вчера в переписке под горой его смайликов мы обозначили друг другу свои номера. Ждать его первых шагов не хотелось — поседеешь, пока в этой крошечной голове созреет отчётливое желание связаться. — Не рад? — Нет! Ты что, пр’осто не ожидал, думал… Кор’оче, — он словно сам на себя огрызнулся, забавно-картаво-долго, — ты где сейчас? — С отделения только что вышел. Стою и думаю, дай тебе позвоню, вдруг пересечёмся? Медбрат всё ещё бдит на посту? — Да, мне тут… — он умолк на мгновение, наверное, глядя на часы на стене, — до семи. Дальше меня Стас сменит. — Красивый этот Стас? — Что? — Говорю, может, мне тебя там где-нибудь подождать под кабинетом? Тут часок всего с лишним. — Да… Это было бы отлично. Если тебе несложно, конечно. — Выдели мне бахилы только, я свои выкинул уже.***
В его отделении всё было куда веселее — в пульмонологии хоть и бегали, но не так живо; видимо, не любили сотрясать воздух, и так хватало. А тут создавалось ощущение, что время летит чуть быстрее, чем за окнами, завихрениями колотясь в палатах и на посту медсестёр. Я уселся на железное сиденье с мелкими дырками под задницей и исподлобья смотрел на канитель вокруг. Когда наблюдаешь за активной деятельностью со стороны, сам отчасти чувствуешь себя частью этого ритма — не непосредственной единицей, но бонусом ко всему миру. При этом силы не затрачиваются, КПД в норме, дыхание не сбивается. Вот только, сидя тут, выжидая непонятно откуда вылезшего парня с бестолковым ником, я понял, что никогда частью этого мира не был и не буду. Люди обтекали меня по сторонам, не касаясь вытянутых ног, поглядывали иногда мельком, поверхностно и смазанно. Моя чёрная кофта войдом застряла ровно в центре этой галактики из белых и голубых халатов. Никто ко мне не сунется, никому ничего не нужно от этой пустоты. Хочу схлопнуться и не оставить ни следа. Рука Нора опустилась мне на плечо слишком резко и весила тонны три, по ощущениям. Я от неожиданности накренился, упёрся локтем в сидушку и вскинул лицо. — Ты чего? — Мне показалось, тебе плохо. Ты бледный сидел, как смерть. — А. Да нет, задумался просто. — О чём? — О том, что погода поганая, а мы гулять с тобой пойдём. Нор так и повис надо мной огромной чёрной тучей, с колечками волос, выбивающимися из-под шапочки. Бегал по мне глазами, не останавливая этот кросс и не задерживаясь ни на одной черте. Отступил, потёр ладонью щёку и бросил на ходу: — Сейчас переоденусь и пойдём. Не улетай далеко опять.***
На этот раз было просто холодно, без брызг. Похоже на раннюю стадию пневмонии. Мы шатались по парку, прихлёбывая обжигающий язык кофе и ответвлённо говорили о медицине, о прошлом и о том, что ждёт в будущем. Не нас, что характерно. И всё это время мне казалось, что эта каменюга что-то хочет спросить, мнётся с лапы на лапу, трясёт загривком, а высказать не может. Мне даже стало забавно от этих его потуг справиться с собственным любопытством и чего-то мне не выпалить. Он ещё какое-то время тешил меня россказнями о колорите его работы, а потом вдруг: — Как там мама твоего бывшего, в пор’ядке? — Да, завтра на выписку. — И ты… С ним встр’етишься? Вы же встр’етитесь, да? Диалог рулил явно не в ту степь. Моё веселое настроение быстро утекло под крышки канализационные люков. — Как это тебя касается, Валера? Ты куда-то не туда воюешь, не о том разговариваешь. Нор нахмурил свои косматые брови, глядя куда-то в сторону и явно борясь с желанием ещё что-то сказать. Я дал попятную. — Я сейчас с тобой, здесь, видишь? А не с ним. — С тобой сложно, Р’ома. Уж точно не этого я ждал в ответ. — С чего бы? Я тебе всё ведь пояснил. — В том-то и дело. Ты ведёшь себя так, словно я тебя насильно тащу куда-то общаться. Ещё и вр’аньём на всё отвечаешь. Губы сложились в нитку и замолчали. — Говори уж всё тогда, раз начал. — И как с малолеткой со мной обр’ащаешься, словно я умом до тебя не дотягиваю или ещё что. — Он приподнял козырёк кепки и зыркнул на меня. — Я не пр’осил тебя относиться ко мне сер’ьёзно, но всё-таки по-человечески можно было. Хлопнул меня по плечу пару раз, будто придавливая к земле, развернулся и пошёл прочь. Большая тень потонула в темноте парка, а я всё стоял, пригвождённый к бетону его рукой. Не от обиды стоял, а, скорее, от осознания, что искупал человека в своей поганой требухе.***
Утром следующего дня мне пришла эсэмэска от Зара с парой слов благодарности. Сухих, но тёплых. Я долго всматривался в буквы на экране, а затем удалил. Но потом он ещё и позвонил, приподнятый и словно с помолодевшим голосом. Уточнил в который раз, не помешало ли это моей учёбе и нужно ли что-то. Поинтересовался касательно взяток. — То есть ты даже не рассматриваешь вариант, что я мог справиться сам, без денежной помощи? — Это ты уже сам придумал, Ромка. Захар был благодушен, чуть-чуть весел — или навеселе? — и спокоен. — Мне ничего не нужно. Правда. Сам нажал отбой и долго смотрел на медленно гаснущий экран; трещина на стекле обтекала контур приложения знакомств. Нор не объявился ни на третий, ни на пятый день. Я и сам уже решил выйти навстречу, так как всё же его поведение меня умилило; это животное оказалось не совсем плюшевым. Пообещал себе утром, что вечером позвоню и приглашу. Куда? Куда-нибудь посидеть. Сидеть и говорить. Он это умел. Судя по тому кофейному изыску на первой встрече, он любил сладкое. Лёжа поперёк кровати и копаясь в устаревших конспектах, я перекидывался с Аршаком викториной вопрос-ответов. По большей части говорил теперь он — о парах, о Лизе, о предстоящей практике, о Лизиной семье и о подработке. Я кивал, действительно радуясь за его жизненные успехи. На волну эмоций меня не хватало, а вот на глоток и ещё пару капель — пожалуйста. Брякнул телефон, заведясь вибрацией, отдающейся по всему пледу. Свесив голову с изголовья, я взял его в руки и с недоумением пару секунд смотрел на отученный наизусть номер Захара. В половине двенадцатого ночи-то что ему нужно? — Рома? Я почему-то сразу понял по голосу, почему он звонит. Поэтому не отозвался. Хотел максимально оттянуть. — Мама умерла несколько часов назад. Через три дня похороны на Волковском. Ты приедешь? Ещё чуть-чуть, и у меня переломится шея, так вжался в перекладину. Не смог вырвать из себя ни слова до того, как он повесил трубку. Мне казалось, он даже не дышит, настолько мертвецким шумел его голос в динамике. Я медленно поднялся, отряхнул неожиданно чем-то испачканные штаны, сипло вздохнул пару раз, а затем присел у полки со шмотками, вытолкав из угла к ней поближе спортивную сумку. Покидал туда тряпки без разбору, не вымытые с прошлой пробежки кроссовки, все в иссохшейся грязи и пятнах. — Ты чё, Ромыч? Снова к бабке в Рязань? Сидя на корточках, я обернулся к Аршаку, который недоумённо топорщил на меня свой лоб. — Поехали баню строить? Можешь Лизу взять с собой — готовить мой отец не умеет вообще. — Когда? — Завтра утром. На поезде около двух часов в сторону Луги. — А бабка сбрендившая? — Нет, туда я больше никогда. Он замолчал, облокотившись затылком о стену. Что-то рассматривал на потолке, щуря только правый глаз. — Давай. Мы с Лизкой хотели в Солнечное съездить, по пляжу походить, но раз так… Чё случилось-то? Я вскинул руку и снова отвернулся. Рот хотелось зашить, стереть, как и уши и глаза. — Не спрашивай, пожалуйста. Ночью, упираясь носом в стену и слушая мерный храп Аршака, я быстро накликал короткое: «Ты когда-нибудь картошку по осени копал? Я вот завтра буду. Не хочешь?» Засыпай. Быстрее.
