Исторические несостыковки.

Пятница. 23.

От бесполезных философских размышлений меня спас будильник. Впервые я не жалел, что время сна закончилось. Вообще, забавно было, что стоило только Мэй вспомнить о моих кошмарах — как вот и они. Когда сестрёнка заявила, что хочет видеть меня на генеральной репетиции, я выпал в осадок. Она ведь только на днях роль получила. Как оказалось — до начала репетиций той пьесы ещё немало времени. А пока они заканчивают «Гамлета». Несмотря на это, утром она была не в самом лучшем расположении духа, что было довольно-таки необычно. Всё утро мы с ней были как сонные мухи. Еле как доплелись до кухни, а потом и до школы. Даже умудрились опоздать на первый урок, и пришлось оставшиеся полчаса стоять. К третьему более менее пришёл в чувства, после того, как Мэй сбегала на перемене за кофе. Я не просил её, но нам редко приходится говорить о таких мелочах. Семнадцать лет сделали подобное слишком очевидным, чтобы озвучивать. Третьим уроком была история. Как не проклинать расписание, в котором таким образом расположены предметы? Вечером я ведь так за историю и не сел. У Мэйбл спросить ума не хватило. Потому подходил я к кабинету только с желанием выброситься из окна. Или стать следующей жертвой нашей «аномалии». Интересно было, как атмосфера тщетности бытия, что утром только-только успела отступить, снова начинала давить. Её примеру следовала и паранойя. Я не отношусь к доверчивым или даже открытым людям. Поддерживать с кем-либо зрительный контакт всегда слишком сложно, в особенности, если этого человека я не знаю. Даже смотреть в глаза Мэйбл — настоящая пытка. А она заставляет, когда считает, что я лгу. Тем не менее, наш прекрасный историк внушал какое-то особое доверие, каким-то образом располагал к себе. И это пугало. Даже больше, чем пропажа человека, больше, чем найденный труп. Чему я за свою недолгую жизнь научился, так это тому, что чаще всего обманывают те, от кого ты этого не ждёшь. Правда, помнится, из-за такой установки у меня были проблемы даже с доверием к Форду. Но это прошло, к счастью. Волнения оказались абсолютно напрасными — никаких опросов, никаких тестов. «Ну, мы ведь только начали тему…» — на пару минут подумал я, но вариант, что его это просто не особо волнует казался более реалистичным. Вообще, урок проходил тихо. Крайне тихо. Только иногда кроме голоса Боуэна слышались влюблённые вздохи — что было совсем не удивительно, так как выглядел он в край молодо, будто бы только-только выпустился — и звуки карандаша, скользящего по бумаге. Тишина длилась не особо долго. Где-то на двадцатой минуте урока её разбил чей-то крик. Особо впечатлительные чуть было не сорвались с места, но Боуэн смирил их таким ярым взглядом, что те со страхом сели обратно на свои места. Честно говоря, даже у меня в тот момент всё внутри похолодело. Его и так чёрные глаза, казалось, стали настолько тёмными, что стали поглощать любые блики света. Будто бы на тебя смотрит не обычный человек, а ты просто слишком долго всматривался в пустоту, и она решила ответить тем же. Как только историк убедился, что все сидят смирно, его лицо снова приобрело надменный и спокойный вид, и он, будто бы ничего не произошло, продолжил тему. Этим он напомнил мне преподавателя физики — на уроке ни существует ничего, кроме урока. В каком-то смысле я считал это правильным, но приятным это не становилось. Когда же прозвучал звонок, все быстро выбежали из класса. Вот только никто и понятия не имел, откуда именно тогда доносился крик. Потому все разбежались в разные стороны. Я же обещал не вмешиваться, потому, под пристальным взглядом сестры, медленно собрал вещи и вышел из класса. Тем временем, Боуэн стоял у окна и крутил в руках подвеску на серебряной цепочке. Выйдя из кабинета, я прикрыл дверь. — Окей, он довольно… — Начала Мэй и запнулась. — Жуткий. — Нахмурившись, наконец выдала она. — Мне вообще на секунду показалось, что сейчас крик раздастся внутри класса. — Ты преувеличиваешь. — Ответил я, пусть и был полностью согласен со сказанным. — Возможно. Стоило нам подойти к кабинету химии, как Мэй тут же подхватили под руки девчонки из секции. Попрощавшись, она ушла на репетицию. «Сейчас или никогда.» — я забросил портфель в класс и убежал к обратно к кабинету истории. О чём я думал? Сложно сказать. Я никогда особо не ладил со здравым смыслом, но это было уже чересчур глупой идеей. К счастью или сожалению, исполнить её не удалось. Когда я пришёл, кабинет уже был закрыт. Бегу вниз, внимательно смотрю по коридорам — его нигде нет. Спустился даже на первый этаж, но без толку. На втором этаже смотрю расписание — у него окно. А пятым урок французского. Я отправился на обед, так как всё равно больше дел не было, а после следующего урока нужно было уходить. Прихожу в кабинет химии со звонком и ужасным настроением. На урок я не настроен от слова совсем, но так как чтобы переписать конспект, нужно было у кого-то просить, я не пропускал и слова преподавателя. Закончив с самым скучным в мире уроком, со спокойной душой выхожу из кабинета. Направляюсь к лестнице, что ближе к кабинету истории, пусть она и находится дальше. По пути мне улыбается удача, и мне удаётся встретить Боуэна. С каким-то особым удовольствием отмечаю, что на его лице впервые не играет привычная ухмылка. — Неудачная вылазка? — Чуяла моя удача, что пора бы её кончатся. — Не твоё дело. — С неподдельным гневом шепчет он, и я против воли улыбаюсь, проходя мимо. Надеяться на нормальную оценку я уже и не смел. Тут же поспешил в спортивный зал, обрадовать физрука. На одну «сосиску в тесте» на уроке будет меньше, чем не счастье? Но рада этому была только «сосиска». Очередная пьеса была, — как бы сказать, чтобы не обидеть? — до ужаса скучной. Пусть я и не ценитель классики в её первозданном виде, и вообще от литературы далёк, но даже при этом каждый раз скрипел зубами, наблюдая очередную переделку истории Шекспира. Зато Мэйбл это делало счастливой. Ну, как счастливой? Она каждый раз устраивала истерику, когда её не брали на главные роли. Или просто те роли, которые она хотела. Так было и с Офелией. Правда, на это она жаловалась недолго. Пока не узнала, что на роль Клавдия взяли Марселя. И после этого бедный парень знать не знал, куда деться от внимания моей альфа-близняшки. Всю репетицию она то и дело пыталась обратить на себя его внимание. Страшно было думать о том, что происходило вне сцены. Нервы у Марселя были точно стальными. Сам же он играл более чем неплохо. И зависть, и ярость, и беспокойство на грани страха, всё это выглядело настолько искренне, что нельзя было усомниться в искренности его эмоций. Проникнуться его персонажем благодаря игре получилось лучше всего. Но на ранг выше была игра Дина. Не хотелось даже думать о том, через какие пытки на репетициях он прошёл, чтобы играть до такой степени хорошо. Меланхолия, потерянность, отчаяние — ими удачно была пропитана каждая нужная фраза. Интонация, взгляд, эмоция — всё было идеально гармонично. Женские роли были сыграна на «терпимо». Им либо просто не хватало внимания по сценарию, либо они просто не были заинтересованы. Думаю, я бы не обратил на это внимания, если бы все играли так. Остальные играли вполне обычно — просто зачитывали заученные строки, явно без души и чувства. Вообще, людям вроде меня грех судить. Я бы и одной эмоции не выдал, если бы на сцену вышел. Не люблю публику. В особенности большую. В особенности, когда ты должен идеально знать гору текста, и понимать, о чём он. В общем, для меня театр всегда был чем-то особенным и вызывающим восхищение. Но только в плане проделанной актёрами работы. Покидал я зал в приподнятом настроении, пусть и пришлось подождать Мэйбл. Только вот не долго счастье длилось. Пришло осознание, что я пропустил не только физру. Я ведь высидел всю пьесу, а значит, прошло два урока и три перемены. Тем не менее, писать объяснительную нужно было только в конце дня, так что я отправился на последний урок. Когда на весь кабинет раздалась мелодия звонка, я уже готов был заказывать себе место на кладбище. Пока был на репетиции, совершил весьма необдуманный поступок — включил на телефоне звук. К счастью, надо мной сжалились и разрешили выйти. Ничего хорошего в этом, на самом деле, не было. Отец звонил по поводу того, что они с матерью задержатся допоздна. Это вполне можно было прислать сообщением, и не подставлять меня, но в моей жизни никогда как надо ничего не идёт. К тому же, нужно было ещё каким-то образом быстрее Мэй оказаться дома. Иначе пришлось бы убирать на кухне самый настоящий хаос. Готовила она прекрасно, но оставляла после себя столько «следов в истории», что у меня язык не поворачивался сказать: «Оно того стоило». Разговор был коротким, а возвращаться не хотелось. Совсем не хотелось. Было решено скоротать время до конца урока и немного пройтись. На этаже камер ведь не было. И лишнюю пару получать было как-то не очень приятно. Так почему нет? Странно, правда, что нас вообще выпускали, хотя только недавно случилось… Что бы это ни было, закончилось оно трупом. Да и недавние крики тоже явно не с проста были. Вообще, не было желания стать следующим, но что это я там говорил про «ловить на живца»? Однако, рассчитывать, на то, что пойдёт так как я планировал хоть когда-то было крайне наивно. И убедился я в этом очень быстро. Ведь поймали меня. Хватило пары секунд, чтобы в моей голове пронеслось больше миллиона вариаций того, что должно произойти дальше. Одна краше другой. Но ни одна в своём ужасе не достигала реальности. Реальность всегда была более пугающей. — Ну и что это мы прогуливаемся во время урока, м? — От этого «мы» у меня всё внутри сжалось. Как говорится: «всё сказанное вами будет использовано против вас». На осознание того, что меня держат, прижав к себе, ушло времени больше, чем должно было. Правда, в тот момент меня больше волновало, что у кого-то появилась дополнительная причина оставить меня после уроков, а в тот день этого хотелось меньше всего. Да и за последнее время был собран слишком плодородный урожай этих самых причин. Пора было прекращать. — Поз-позвонить вышел. — Заикаясь, ответил я. Хотя догадывался, что вопрос был скорее риторическим. — Что-то не похоже. Отпускать меня он явно не был намерен. Это начинало напрягать всё сильнее и сильнее. Можно было ещё понять «эффект неожиданности», — от которого я чуть не получил инфаркт, — и всё такое, но потом… Достаю телефон из кармана, на что он только хмыкает. Ну да, кто из кабинета без телефона выйдет? Удивил. Да и некоторые особы вообще причину смерти их одноклассницы — или не одноклассницы, — хотели запечатлеть на камеру. — Шёл, значит, и внезапно потерялся. У вас сейчас физика, разве нет? — У него довольно плохо получалось играть в предсказателя. — Французский. — А мне до жути нравилось указывать ему на ошибки. В тот момент, казалось, я чувствовал его раздражение. Не только у меня был неудачный день. — Тем более, это на четвёртом этаже, а ты на третьем. — Он нервничал. Я слышал это по его голосу, и не хотел, чтобы всё заканчивалось. — А что вы здесь делаете? — Не хотелось отвечать, да и ответ был очевиден. Идиот потому что. — Дежурство… — Нехотя ответил он. Понимал, что спросил только ради того, чтобы от ответа уйти. — Разве в Ваши обязанности не входит смотреть за порядком на переменах? — Попытка выбраться из «объятий» была тут же пресечена. И тогда я осознал, насколько всё-таки печальным было моё положение. — А также следить за тем, чтобы никто не сбегал. — Звучит крайне двусмысленно, и я затихаю. Нужно было думать о том, что на коридорах, помимо «аномилии», могут быть вещи пострашнее. Намёк ясен. Остаётся только, как всегда, игнорировать голос разума, кричащий о том, что пора сматываться. Как можно быстрее и дальше. Кричит он, правда, не долго. Когда мою рубашку приподымают, и рука оказывается под ней, я теряю способность мыслить рационально. Да и мыслить в принципе. И дышать тоже. Нельзя сказать, что это было настолько неожиданно, но от этого ситуация менее ужасной не становится. Прихожу в чувство только тогда, когда Боуэн всё же отталкивает меня. «Что, уголовная ответственность поджимает?» — тут же проносится у меня в голове. — Живо в кабинет. — С раздражением произносит он, будто бы это я его только что остановил. Что-то тянет меня спросить: «В чей именно?». Но я вовремя себя останавливаю. Не хватало ещё раз нарваться. Потом уже удача на мою сторону не станет. Когда возвращаюсь к кабинету французского, чувствую, что щёки просто горят. Осознание того, что произошло приходит с явным опозданием. Зайти в класс в таком виде было бы самоубийством. Да и что бы я ответил? «О, да ничего не случилось. Просто я струсил перед единицей и вашими вопросами, а потом, спускаясь на первый этаж встретил нашего историка-который-немного-педофил»? Да, отличное оправдание. Одиннадцать единиц из десяти. В году. И вылет со школы. За клевету, конечно же. Так как до урока всё равно остаётся пара минут, я просто жду за дверью. Жду и молюсь, чтобы больше он мне на глаза не попадался. Звучит звонок, и я захожу в кабинет. Мэй смотрит на меня настолько пристально, что становится жутко. — Что случилось? — На первые пару мгновений меня полностью охватывает паника, но вскоре я понимаю, что она всего лишь про звонок. — Отец звонил, сказал, что задержится. — С облегчением отвечаю я. — Кстати, и я тоже задержусь. Мне объяснительную писать. — Значит я готовлю ужин? — Энтузиазм прям сверкает в её глазах. — Нет, значит ты ждёшь меня. — Вот кого мне разочаровывать не приносит удовольствия, так это её. Но ситуация вынуждала. Мэй обиженно надула щёчки, набрасывая на плечи рюкзак. Всю дорогу надоедала, пытаясь отпроситься. Пусть и шли мы чуть больше минуты, но достать она успела. Так что я всё же сдался, отпустив её. Но взяв слово, что она возьмёт перекусить что-нибудь по дороге, а когда приду, сам приготовлю поесть. Мало верилось, но что оставалось? Забавно было писать объяснительную. Так как причины как таковой не существовало. Посчитал концерт важнее? Да нет. В итоге минут пятнадцать ушло на поиск причины, и в итоге обошёлся классическим вариантом. Сдав объяснительную, хотел было отправиться домой, но кто бы мог подумать. — Прогульщик. — От этой насмешливой ухмылки мурашки по спине, и желание побыстрее уйти домой тут же пропадает. Если развернусь и уйду обратно в кабинет — будет выглядеть нелепо. Потому, прикусив внутреннюю сторону щеки, делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Главное сохранять спокойствие. — Генеральная репетиция у Мэйбл. Писал объяснительную. — Сам удивляюсь такому спокойному ответу. Прохожу мимо. — Да я не про это. — Слышу, как закрывает дверь на ключ, как подбрасывает его и ловит. — Давайте все свои грешки вспоминать. — Шепчу довольно тихо, но он слышит. Смеётся. — Слишком долго вспоминать придётся. Ускоряю шаг. Не хочу его компании. Не в тот момент. Никогда. — Впрочем, не мне одному. — Это уже звучит довольно жутко. С каким-то холодом, неприязнью. Что я вообще успел ему сделать? Параграф не выучил? Раздражающий. До ужаса раздражающий. «Если даже он не имеет никакого отношения к происходящему, почему не может хоть разок достаться ему? Пожалуйста…» — Я даже не чувствовал вины за те мысли. — Уже подозреваю, каких больше. — Прячу руки в карманы, стараюсь смотреть вниз. Он идёт немного дальше. Выравнивается со мной. «Я проклят». — На втором преследование людей. — Просто у тебя талант находить неприятности. Страшно тебя самого оставлять. — Это звучит настолько же искренне, как комплименты на счёт внешности. Чисто чтобы не обидеть. — Вообще-то, за то время, что Вы здесь, мне на них пока что и не везёт. — Это была ложь. Чистой воды ложь. — Вот именно. Пока что. — Он ускоряет шаг, поворачивается ко мне и подмигивает. И сразу же спускается по лестнице. Меня интересует только одно — могу ли я подать на него в суд? Тут же отмахиваюсь от тех мыслей, и медленно начинаю спускаться вниз. И слышу только свои шаги. «Быстро же он смылся» — думаю я. Но не обращаю на это особого внимания. Главное, что доза Боуэна на этот день закончилась и можно выдохнуть спокойно.