Улыбка императора

       При виде входящего в комнату человека Вэй Ин вздрагивает и роняет кисть, которой до этого сосредоточенно что-то выводил.        – Растяпа, – незамедлительно комментирует Саньду Шеншоу, широким жестом распахивая шкаф со свитками, хранящимися в пристани Юньмэн с незапамятных времен, но которые они когда-то уже перечитали «от» и «до».        – Уж куда мне до тебя, Чэн-Чэн! – не переставая улыбаться в немой растерянности кивает Вэй Ин, машинально проводя чуткими подушечками пальцев по пергаменту – свозит чернила, размывая смысл грязными потеками черной-черной краски, но при этом – не замечает и сам, что делает, пристально и задумчиво смотря в широкую спину.       И что ему там понадобилось?..        «Впрочем, какая разница», – привычно легкомысленно отбрасывает мысли в сторону Вэй Ин, и, не прекращая улыбаться, берет очередной чистый пергамент, старательно разглаживает порывающиеся загнуться уголки, воодушевленно заносит кисть, будто меч над олененком, и где-то уже за спиной слышит чью-то поступь, замирая при этом всем естеством, жадно вслушиваясь: уверенную, тяжелую, почти солдатскую – она отдаляется, пока вовсе не стихает где-то в веренице бесчисленных свай пристани Лотоса.        «Кап. Кап. Кап.»        На пергаменте снова несколько жгуче-черных капель, похожих на слезы демона, и Вэй Усянь, отмерев, чертыхается, сминая лист бумаги уверенно и смело, а затем броском отправляет его точнехонько в плетеную корзину для бумаг, из которой выглядывает чей-то рисунок.        Он еще не осознает в должной мере надвигающейся катастрофы, а когда осознает – становится поздно что-либо делать.        Понимание приходит к нему просто: вот он – Вэй Усянь – лежит на жесткой постели в Гусу и беспечно болтает в воздухе ногой, разглядывая бесконечно-правильный-и-идеальный (как и все в этом месте) потолок, а вот – замирает, осененный какой-то догадкой. Догадка побуждает его искривить губы в какой-то непонятной гримасе то ли сомнения, то ли самоиронии, разливается по телу ледяным и липким холодом, заставляя волосы встать дыбом, а потом резко вспыхивает жаром. Наружу рвется смешок, но Вэй Ин его упрямо сдерживает и разворачивается на бок, лицом к противоположной кровати, резко и шумно – пока и сам не успел опомниться, прочувствовать ужас от того, что испытывает то, что не должен, и – вглядывается.       Уже светает, и первые лучи рассветного солнца освещают комнату, но ему этого недостаточно: Усянь напрягает зрение, с каким-то восторженным ужасом выхватывая из-под одеяла взглядом теплую белизну кожи, он вглядывается до ломоты в висках, и сердце его стискивает невидимая рука, заставляя трепетать, будто в любую секунду восторга его пронзит нежданная-негаданная стрела, входя в плоть до оперения.       Человек разметался по кровати, но дышит он глубоко, ровно, даже во сне повернувшись к Вэй Усяню горделивым затылком, - в этот раз, против обыкновения, волосы смоляным водопадом скрывают от него чужую фигуру. Вэй Ин, затаив дыхание, ждет: ждет, пока солнечные лучи из высокого окна проберутся в комнату, ленивым пожаром разгораясь по одеялам, доберутся до точеной из гранита фигуры, выхватывая все больше и больше деталей, и у него мурашки по коже, а главную мышцу организма щемит с сумасшедшей силой, когда он видит чужой затылок – кажущийся таким беззащитным, протяни руку и…        «Не может быть, не может быть», - как в бреду повторяет Вэй Ин в приступе шального, безумно счастливого чувства, заставляющего грудную клетку сжаться под давлением чего-то тотального, неумолимого и уничтожительного.       В небосводе вовсю сияет солнце, но дни того, кого когда-то назовут Старейшиной становятся самую малость пасмурнее обычного.       Ему становится все равно, что будет дальше, и какими бы страшными небесными карами ему не грозила ненависть человека по имени Лань Ванцзи, он знает, что его минует эта участь, ведь это – чужое небо. Его Небо ежедневно высокомерно вскидывало голову ввысь, а потом смиренно работало до седьмого пота, осыпало его бранью, заставляя чувствовать себя самым несчастным человеком на земле, но вместе с тем самым счастливым – клубящееся в легких призрачное чувство твердило ему, что он нужен своему наместнику, и он, как последний дурак, бросался в омут с головой.        Вэй Ин сохранял то достоинство, о котором шутя ведал Лань Ваньцзи, подначивая того, не упуская ни малейшего шанса в этих шутках и ненависти (как тогда казалось Вэй Ину) такого идеального человека сбросить лишнее напряжение. Это все хождение по кромке меча – чтобы улыбаться с наместником Неба на земле так же, так же непринужденно и весело, как раньше, ни словом, ни делом не выдав свою тайну.        Потому что голова Вэй Усяня должна была слететь с плеч уже тогда, когда он осознал это чувство, и он не хотел думать о том, что его Небо не захочет даже быть его палачом.        Сидя под звездами юноша не раз искал выход, лихорадочно и холодно перебирая варианты дальнейших действий, но даже проведя сотни тысяч лет в таких раздумьях, Вэй Усянь понимал, что не найдет ответа.        «Пожалуйста, пусть в другом мире, под другими звездами я буду счастлив», – сглатывая тугой ком в горле, мысленно просил он, зная, что это немая бессильная молитва – все, на что ему остается надеяться. В этом безумном помешательстве он веселился как в последний раз, но не чувствовал ни капли радости в своем бренном теле; в этом помешательстве он упивался алкоголем, но всегда оставался омерзительно трезвым. Покачивая в руках темный глиняный сосуд он в очередной раз смотрел внутрь как в бездну, такую же пожирающе-темную и холодную, пьянящую и бездонную, но не видел из нее выхода. Почему это случилось с ним?        «Чэн-Чэн, ты знаешь, что ты похож на винный сосуд?»        «Совсем мозги пропил?»        «Нет», - думал Вэй Ин, смотря в глаза своему шиди отчаянно-весело, - «Если ты будешь сосудом – я буду вином, безропотно живущим в твоих стенах, лишь бы плескаясь касаться твоей судьбы».        «Даже если об нее можно порезаться, до того она острая – я сделаю все ради улыбки императора», – со смехом беззвучно говорит в лицо своей боли Вэй Усянь, раздираемый внутри, корчит гротескную смешную гримасу, пряча все плохое глубоко под кожу и убегает, пока его боль не разлилась снежной лавиной холода по равнинам.        Он обещает это себе и сдерживает свое слово, когда приходит время: он действительно отдает сыну Неба все, что имеет сам, так же самоотверженно и верно, как ночь сменяет день.        Чужая осязаемая пустота внутри не идет в сравнение с тем чувством всепоглощающего счастья при виде того, как Дракон величественно поднимает голову вновь, и смотрит глубоко и пронзительно, по-прежнему жестоко и властно: не осталось ничего от юношеской мягкости.        Да и Усянь, в общем-то, давно не мальчишка уже – мужчина. Время играет против него, но он беззащитен – ему только и остается что просто раскинуть руки и надеяться, что тетива натягиваемого лука зазвенит гораздо позже.        «Пожалуйста, еще немного времени», – закрывая глаза еженощно просит Старейшина Илина, и мироздание милостиво дает ему то, что он просит.        Пока, трепеща, дрожа как последний мальчишка, не смея осквернить взглядом Императора, он не клянется ему в вассальской верности. Безнадежно.