Калека

       Наверное, тогда-то с птичек, собачек и кошечек Ян переключился на детей – одного с ним возраста, старше и младше – в общем, всех, кто ему попадался. Кого он запугивал найденным в песочнице ржавым ножом, кого – иголкой у глаз, а кого – их же собственными родителями, но все его старания окупились – карманных денег этих бесполезных хватало Яну, чтобы оплатить занятия в школе, где он был самым прилежным и старательным ребенком. Его ставили в пример другим детям – и он так же очаровательно и невинно улыбался под ненавидящими взглядами, обращенными на него. Стоит ли говорить, что как бы ни меняло людей время, друзей у него никогда не было?        И как бы не изворачивался, не вертелся бы ужом Ян, чем взрослее он становился – тем тяжелее приходилось ему. Отчасти, тяжесть его была связана с тем, что старое пианино дома было такой же недосягаемой мечтой – и ему приходилось копить злость на сожителей в себе, раз за разом чертя на пыльной дороге, снегу или грязи клавиатуру фортепиано, выстукивая незамысловатые мотивчики, которые слышал лишь он да кости животных в толще земле. Отчасти, тяжесть его была вызвана тем, что денег с израненных, исколотых детей больше не хватало – и Яну спешно приходилось учиться хитрить. В мире взрослых, которых не запугаешь ножом, но которых страшат законы, Ян научился видеть людские страхи и раскалывать их клычками как орешки – и получать то, что должно быть его по праву, с сожалением провожая чужие шеи взглядом под громкий хруст конфет. А отчасти…        Когда умер его старший брат, и пришли люди в синем – Ян искренне безутешно плакал, как не плакал никогда в жизни. «Он», – как сквозь рыдания говорил Ян, – «очень часто, когда купался, оставлял включенным в розетку фен, а в этот раз он очень сильно перепил, и» – и больше говорить Ян не мог, закрывая руками лицо, когда один из полицейских жалостливо гладит Яна по макушке.        И хоть это прикосновение отдавалось внутри него лютой злобой, он продолжал что-то лепетать, душимый смехом, тщательно замаскированным под рыдания – брат настолько перепил, что уснул в ванной, а фен уже Ян деликатно столкнул сам.        Заниматься дома из-за матери он все еще не может, и он все еще задерживается в музыкальном классе допоздна, оттачивая движение за движением.        «То есть, я смогу уехать в другое место, если выиграю?» – недоверчиво вопрошает угловатый, худой подросток улыбаясь вымученно и счастливо, видя, как взгляд его учителя снова наполняется невыносимо-омерзительным чувством, которое Яну приходится терпеть, если хочет жить – жалостью.        «Верно, мальчик мой», – снимает очки седой и статный учитель, протирая толстые стекла замшевой тряпицей, – «и я подумал, что именно ты должен поехать. Ты больше всех стараешься». – отводит глаза учитель, и «мне тебя жаль» осязаемой недосказанностью провисает между ними в воздухе.        «Тогда я буду еще больше стараться, учитель», – улыбается Сюэ Ян порывисто и чисто, заставляя губы слегка дрожать, но в его янтарных глазах отражение учителя светлой вспышкой тонет в нефтяном море злобы и лютой ненависти.        С этого дня Ян действительно занимается усиленнее, ворует – больше, ведь на поездку туда да на первое время нужны будут деньги, а этого самого времени остается всего ничего – и он практически живет в музыкальной аудитории, пока его оттуда не выгоняют.        «Выгоняют – и выгоняют», – думается ему поразительно спокойно, когда он приходит домой – ему нет больше нужды мстить этим людям, ведь они уже завтра исчезнут из его жизни, как свет выключенного фонарика.        Дом встречает его пьяными визгами, хмельным угаром, пропитавшим все его вещи, и он морщится, проскальзывая в свою комнату. Ему всего лишь нужно собрать скудные пожитки и подождать до рассвета, и – прости-прощай вечно пьяная мать, прощай полусгнивший потолок возле крыши, прощай…        Взгляд его утыкается в темный бок постаревшего лакированного пианино – и Сюэ Ян невольно смягчается, откладывая вещи, подходя к старому и единственному другу, будто к едва дышащему зверю.        Его крышка уже не такая тяжелая, как казалось Яну в детстве – и из-под нее блестящим водопадом сыпятся на пол фантики от конфет, заставляя подростка едва заметно улыбнуться – это было все то хорошее, что он сохранил из детства. Клавиши – все с теми же выбоинами и вмятинами, как когда-то, отдаются трепетом под гибкими и длинными пальцами, но не издают ни звука.        «А ведь я на тебе никогда всерьез не играл», – внезапно осознает Ян, и пальцы его замирают над до третьей октавы. Замирают лишь на мгновение – он чутко вслушивается в происходящее на кухне пару минут, и пыль с клавиш инструмента взметается столбом вверх, тревожа тишину в его комнате давно забытой тут музыкой.        Сперва его пальцы перебегают от до третьей октавы до си первой знакомой до малейшей секунды мелодией, потом – полетом бабочки вспархивают и заставляют струны внутри инструмента натягиваться и дрожать, выдавая звук за звуком, от которого у Яна волосы становятся дыбом – до того этот момент кажется сокровенным. И он увлекается, играя произведение за произведением для его завтрашней конкурсной программы – играет смело и рьяно, громко, самозабвенно – и пропускает тот момент, когда косматым опухшим чудовищем на пороге появляется мать.        – Б****на, я говорила тебе не подходить! Говорила?! Чего разорался?! – визжит женщина почти фальцетом, и, прежде чем Ян успевает полностью отдернуть вторую руку от пианино – падает на его мизинец левой руки крышка, закрывающая клавиатуру, подобно крышке гроба.        Мир потемнел. От боли подросток ревет раненым зверем, на глазах непроизвольно выступили слезы – уже настоящие, злые и отчаянные, и он с яростной борьбой пытается поднять с лакированного дерева жирную руку матери, давящую с силой, до хруста маленьких костей пальцев.        Человек в гневе – страшен, но в ярости Ян пострашнее самого лютого Божества, и едва крышка, будто пасть бультерьера отпускает искалеченную руку, он набрасывается на мать, пытаясь обхватить ее толстую шею руками, от ярости не чувствуя боли.        «Жирная, жирная свинья,» – с ненавистью молчаливо давит Ян на чужое горло, испытывая отвращение к тому, что касается этой формы жизни голыми руками, до тех пор, пока не слышится тихий треск – лопается чужая трахея. Руки он не разжимает – в безотчетной ярости он стискивает пальцы до побелевших костяшек, пока не понимает, что горло женщины уже давно превратилось в месиво. Время будто бы замерло в ночной тишине, под аккомпанемент сиплых звуков сна с кухни.        «Вот и все», – тупо думает Ян, и поднимает искалеченную руку к глазам, тут же взорвавшись болью. Мизинец раскрошен вдребезги и неестественно выгнут, безымянный палец распух до невообразимых размеров. – «Вот и все, что нужно было сделать за эти 16 лет», – тупо думает Ян, и всхлипывает, неожиданно для самого себя. С кухни доносится пьяный храп, но Яну все равно – он беззвучно плачет, повторяя раз за разом – «мои пальцы, мои пальцы, мои пальцы…», нянча раненую конечность, будто заботливая мать – долгожданного ребенка.        Как он завтра будет играть – он еще не знает, но понимает, что взял себя в руки уже тогда, когда в маленький ранец сверху легли толстые, нелепые кожаные перчатки.        А наутро он привычно обставляет все так, чтобы оказаться не при делах – собутыльник, мертвецки пьяный, перетаскивается в комнату к матери: в его степени «трезвости» не приходится сомневаться ни на йоту, а жалобная просьба измученного ребенка «передать маме, что он ночевал на лестничной площадке и уехал на конкурс» воспринимается соседями за чистую монету.        «Оно и к лучшему», – думает Ян, смотря на нелепую меховую перчатку на своей руке лихорадочно блестящими глазами, и в душе у него назревает протест: выиграть, выгрызть победу любой ценой, чтобы никогда не возвращаться в ту квартиру, никогда не возвращаться к пережиткам прошлого – в тот ад, из которого его сейчас увозил новенький автобус. Впереди открывался новый мир, где, быть может, и Ян наестся всласть конфет – и он игнорировал пульсирующую боль в руке всю дорогу, рассматривая мимо пролетающие пейзажи с тем мужеством, что дано не каждому в этом мире.        «Не нервничай», – замечая легкую дрожь мальчика берет за плечо Яна его учитель, и он едва сдерживается, чтобы не заорать на весь сводчатый зал с множеством людей – то ли от боли, то ли от обиды.        Льется рубиновым вином музыка в зале, пока на сцену выходят дети-ровесники Яна – ухоженные, лоснящиеся, девушки с бантиками, мальчики – во фраках, такие важные и омерзительные Сюэ Яну, со здоровыми пальцами; он инстинктивно прижимает ноющую ладонь к себе и едва сдерживается, чтобы не заплакать от обиды, ведь всех их так просто не перережешь. Ведь не изменишь того, что он сейчас выйдет на сцену в старом, большом и плохеньком пиджачке, в странной перчатке, и с репертуаром, который он не планировал играть – и все по вине того, кому отомстить он больше уже не может.        – Что с Вами? Вам нехорошо? – останавливает его перед самым выходом на сцену теплый голос, на который нервничающему Яну безумно хочется броситься, но он сдерживает себя в который раз.        – А? О чем ты? – с обворожительной клыкастой улыбкой оборачивается подросток через плечо, и едва заметно вздрагивает, вопросительно переставая улыбаться. Потому что другой подросток, окликнувший его – с ног до головы в белом, больше всех остальных похож на отпрыска богатеньких родителей. Высокий лоб, длинный водопад струящихся темных волос, глубокий взгляд – от его чистоты Яну хочется удавиться на месте.        – Я заметил, что вы дрожите, и на Вас лица нет. – мягкий голос хлещет Яну по ушам будто хорошими оплеухами, но он не в силах возразить – лишь слушает как баран, не в силах оторваться от теплого бархата глаз. Каштановые. Красивые.        Между тем, пока он в отупении слушает, ангел подходит к нему, понимающе смотря на руку в перчатке, но ничего не говорит; и Яну впервые не хочется вырвать парочку вен чужаку от этого проникновенного взгляда, ведь в нем нет ни капли жалости.        – Возможно, это покажется Вам смешным, но если нарисовать иероглиф «человек» … – продолжает ангел под настороженно-обескураженным взглядом Яна, и ни капли не смущаясь берет его за здоровую руку. – …и проглотить его, то волнение уйдет. – лаконично заканчивает ангел.        Ладони у него теплые, сухие и узкие, а движения – быстрые; Ян и не сразу замечает, как скользит кончик пальца по линии жизни вверх, как ложится еще одна щекотная черта поверх линии судьбы и исчезает тепло чужих рук – и под мягким, ласковым взглядом ангела Ян послушно глотает иероглиф, ни слова не говоря. Его вызывают, и он, не оборачиваясь, на негнущихся ногах идет на сцену, под прицелом тысячи глаз, но волнение действительно отступает. Ангел не соврал.        Он играл упоенно и искренне, выжимая из неуклюжей левой руки все, что мог; яростно звучали в его исполнении переливы марша, в который он вложил всю душу, плакали отчаяннее, чем скрипки Страдивари томные мелодии Фридерика Шопена, пока он не излил всего себя в том ограниченном наборе мелодий, который у него был.        И все же тотальное ощущение разбитой души возникло именно после оваций зала, больше похожих на расстрел в упор из автоматов целым дивизионом одного крошечного, безоружного человечка.        Эти овации были не его.        На награждение вышел его Ангел.        И тогда он сделал вторую безрассудную вещь за этот долгий и утомительный день: он набросился на удивленного ангела с кулаками, прямо там, где стоял – с пьедестала второго места, желая лишь одного – чтобы это все оказалось неправдой.        «Умри, и мне не придется возвращаться в тот ад, из которого я выбрался в это чистилище», – читалось в его бешенном взгляде пылающими буквами, но Ангел у него попался непонимающий – всего лишь сипел да хлопал своими до безобразия, до ненависти! Длинными ресницами, смотря непонимающе и так же тепло, что хотелось выбить из него эту бесящее выражение лица вместе со всеми зубами.        – Помни, Ангел, Земля круглая. – шепчет подросток закашлявшемуся победителю, когда сопротивляться взрослым, подхватившим под руки, больше нет сил. Учитель что-то кричит людям в синей форме про то, что Сюэ Ян вовсе никакой не преступник, и что мальчик лишь переволновался, но его сажают в маленькую полицейскую машину, и Ян неожиданно разразился громовым, сатирическим хохотом, вспоминая детство.        На следующий день мизинец и часть второго пальца ему ампутировали.        Жизнь его окрашивается в черные тона после той поездки, и возвращаясь в пахнущую алкоголем квартиру его выворачивает от отвращения: хочется сжечь это место, но деваться ему некуда – и на долгие-долгие годы Ян остается здесь, играя то, что у него осталось на тех концертах, куда ему удается пробиться, зарабатывает себе определенную репутацию талантливого калеки; и тщательно складывает под крышку уже не фантики от конфет – туго свернутые распечатки.        Его ангела-губителя зовут Сяо Синчэнь, и сейчас он живет во Франции, куда уехал лет эдак 6 назад – после выигранного конкурса.        Он дает ему фору в два года, прежде чем детской считалочкой звучит в аэропорте звонкий, счастливый голос Яна, что-то мурлычащего себе под нос.

«Раз-два-три-четыре-пять, я иду тебя искать»