нет 35

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Стыд (Франция)

Пэйринг и персонажи:
Лука Лаллемэнт/Элиотт Демори
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Драма, AU, Учебные заведения, Любовь/Ненависть
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
планируется Мини, написано 4 страницы, 1 часть
Статус:
в процессе

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
— я сказал: проваливай.
ну, маленький. постой.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Метки:
Примечания автора:
бессовестно украла идею работы из паблика по этим мальчишкам, чуть-чуть изменив, и что вы мне сделаете))0
au, где Элиотт — самый крутой/и красивый/ парень в школе, задирающийся к Луке.
/это будет грубо и надрывно, подумай сто раз — надо ли оно тебе/

По главам:
1. palence — sub cinere

Часть 1

16 апреля 2019, 03:46
меня от тебя блевать тянет”, — если бы можно было сжать в руке его слова, они бы лопнули, как антистресс, пролившись гнилью. лицо светлое и совсем юное, но кожа пропиталась дымом и гримасами, которые он постоянно строит, — синтетическое. и глаза пустые, как у фарфоровой куклы, совершенной в своём свете, но бесполезно созданной высматривать что-то в пустотах стен.

здесь как-то душно, совсем воздух спёрло.

полугодовалая неприязнь, выращенная на свежих плодах его яда, мажется по ладоням, как чернозём после дождя. а ему п о с р а т ь, лишь бы выплеснуть это и уйти обратно в обласканный свет от девчачьих глазных софитов, которыми на него любуются. они съедают показушный глянец его фраз, как сладкое пралине, но это всё лживое, напускное — Луке комьями соли на языке.

ведь уже на следующий день, как он перевёлся, вокруг была целая стая каких-то дебилов, провозгласивших его, сука, ”принцем”. принцем, блять, ну и дела.
девчонки тогда как с ума посходили, и Даф лепетала о нём, как заведённая, пока Базиль нервно сжимал в ладони вилку до хруста костей и даже как-то обмолвился, что ”плоскомозгие” не лечится, таким нужно только сочувствовать. Даф закатывала глаза. Лука ржал целый день.

а сейчас хочет сунуть два пальца в рот, пока он стоит напротив и кажется безграничным фонтаном давящей потребности быть полным дерьмом в чьих-то глазах. абсолютный контраст с оболочкой. но Луке плевать/ему совершенно плевать/, он представляет в полу расстояния между ними водопадную воронку или болото. так легче.

по форме, снова всё как всегда. Лука отворачивается и пытается выглядеть отстранёно, безучастно скучающе лепит взгляд, как наклейку на всё подряд и никак не может задержаться — стекло глаз напротив хочет пробить в нём брешь. ”мне неинтересно, что ты говоришь”, — крутит пальцем у виска. ”просто плевать”, — язвит, упиваясь удивлением неожиданной смелости.

но это не больше чем фарс, быстрая гонка, в которой ещё до звонкого ”марш” определён проигравший. Лука ставит на кон целостность своей велюровой кожи лица, пока Элиотт уже проносит на бёдрах финишную ленту.

хочешь поиграть со мной?”. он улыбается, и это почти похоже на ту хвалёную красоту. у него безнаказанность переплела каждую мышцу лица, каждую клетку, и это почти похоже на то, что говорила Манон о Чарльзе. о мальчиках-клише.
Лука ёжится — не от страха, скорее потому что в пыльной студии стены — решето, а за окном — апрельские шквалы. ”хочу, чтобы ты пошёл на хуй и не лез ко мне”.

Демори всё ещё улыбается, но это больше не красиво/и было ли так/. он пашет взглядом вельветовую футболку цвета александрит и цепляется за логотип футбольной команды прямо над сердцем, если верить расчётам/хочется отмыться от мёда его глаз —

засахарился/.

снимай это дерьмо с себя”, — его больной взгляд на личное пространство. смотрит на отощалые пальцы и прослушивает их переломный хруст. мальчишка совсем повредился — хочет своровать чужое амплуа. ”или я сам сниму”. от злости и недоумения щёки надуваются, как пузыри на обоях, ему смешно до ужаса/ему хочется посмеяться/, но Демори только терпеливо хлопает ресницами. до чёрта устало. ”на твоей дерзости написано made in China”.

до фантомного близко — вдыхает окостенелость его отваги. он такой: вусмерть заебавшийся, выжжен до внутренностей ядами женских духов. они все одинаковые: образцовые девочки с обложек мужских журналов в пакетно-прозрачном белье с натянутой/как на бретелях/ улыбкой — будто всё это нравится.

Демори нравится; он не может не нравиться. и его это душит.

снимай свою грёбаную футболку”.

а тут находится он — кусок сжавшегося протеста, который хочется выкорчёвывать, выдирать, которому нет конца. /полугодовалая привязанность. воспалёно, прямиком внутрь под кожу/. для которого нет приставки ”полубога” к его имени, и в ”принца” он не верит. ни во что не верит.

хочется доказать.

— завтра полуфинал. думаешь, я позволю тебе щеголять в этом, как ёбаному фанату этих лузеров? не позорься.

— может быть, тебе пойти уже на хуй?

глаза в глаза, разъедая щелочной ненавистью и помешанным азартом. у него кости дребезжат, как телега ржавая на гальке, пока этот baby-взгляд въедается в самое нутро, в каждую клетку. ещё. необходимость почувствовать его раздражение на кончиках пальцев — сжать тупое тощее тело в руках, выжать, как губку. напиться этим.

зли меня ещё сильнее.

снимай её, блять, я сказал”. он делает шаг вперёд, и нос прошибает запах лаймового чая. отвратно до тошноты и лицо кривится. пахнет ли /тот человек напротив/ как свежее раннее утро или дождливый вечер — Элиотту насрать, он хочет поскорее убраться. отмыться от его присутствия, от того чем он пахнет.

а то что?

если бы плечи его не приподнимались от вдохов, Демори бы подумал, что тот мёртв. он просто манекен, ничего необычного. ещё один мальчик-который-сука, сколько таких? половина планеты. дефектный пробник героизма с грудным молоком на губах — смешной. с такими не церемонятся, Элиотт и не стал бы. от этого ничего не останется /от этого — от его воображаемой храбрости/.

он сокращает расстояние между /”ними” — не существует/ собой и ним, хватаясь пальцами за короткие рукава футболки — тянет вниз, будто вещь слезет с худого тела, как пластилиновая. ”убери руки!”, — и снова сопротивление, сучья его кистей вьются вокруг запястий Демори — это похоже на объятия терновника.

ты будешь меня слушать”, — выкрутить бы ему запястья до жалобного скулёжа, но он перехватывает ладони одной рукой и задирает края нагретой ткани.

— ты будешь. ты будешь. ты будешь меня слушать. тебе придётся.

никогда”, — если бы можно было сжать в руке его слова, они бы лопнули пустотой, как воздушный шар. лицо светлое и совсем юное, угловатые плечи — наточенные серпы. и глаза — синий непрочный лёд, они слишком живые. как у маленького щенка, но щенков обычно бросают на дороге, потому что живому положено умирать.

а Демори мёртвый. как манекен, ловящий экстрасистолы от порывов ветра. ему бы ампутацию сердца — пустой кусок соли с загнутыми краями. как щенок с мёртвыми глазами и выгнутой лапой — всё под стать планете с половиной населения сук-которые-просто-так.

чужая футболка летит вниз, наедается пылью.

ты обдолбанный?”. Лука хрипит, чувствуя, как поднимаются волоски на теле — холодно. руки в силках и холодно. глаза напротив неприятно долго изучают худое тело, и ему почти стыдно за отсутствие красивых кубиков и лёгкого загара, вместо них только сеть шрамов под рёбрами — ёбнутый соседский бульдог из детства. и

это родимое пятно?”, — Элиотт успевает спросить чуть раньше, чем до мозга доходит смысл. он пялится на бледный полумесяц в ямке ключицы и обводит глазами контур. Лука молчит. ”быть с-сукой тебе на роду написано”, — смеётся, но это всё фикция. до охуения не смешно, пока его расщепляет эта дурость близости, этот полумесяц над обтянутой кожей костью — руки всё ещё в с и л к а х.

Демори молится. молится, чтобы он что-нибудь сказал, что-то ляпнул. что-то, что разозлило бы его, вывело из себя, снесло крышу — он бы раскромсал его здесь, как песочное курабье, вывел бы этот ёбаный полумесяц слоем гематом, вспорол бы сплетение старых шрамов под рёбрами своими зубами: о т п у с т и меня.

но это точно раннее утро, лучи весеннего солнца под его кожей и провод родинок на плече.

и почти вкус на языке.

отпусти меня”, — рентгенами своих синих льдов просвечивает ему башку — снимок за снимком. Элиотту бы голову проверить на паразитов. что-то останавливается, замирает.
Лука трясётся от холода, ему дико морозно — ледяные здесь не только апрельские шквалы. он пытается вырвать свои руки, но тщетно, они только сильнее сдавливаются мышеловками чужих пальцев, браслетами на запястьях.

Демори думает, что конкретно проебался во всём. и — только вдуматься — хочет провести контур бледного полумесяца в ямке ключицы своим грёбаным языком. к херам его лучше вырвать. как червя из яблока. это всё. крах, баста.

его передёргивает. но это всё равно слишком поздно.

он вырывается из бледной кабалы чужой метки и встречается со льдом лобовым. испуганно.
боишься”, — даже не вопрос. ещё секунда, только одна — он ищет тепло в этих ледяных пещерах. но ничего не находит.

— проваливай, — отступает на десять/тысяч/ шагов назад, ощущая, как заложило уши от этого нерасстояния. — уёбывай, я сказал!

следит за нервными движениями тощего тела и поверить не может, что сам это всё устроил.

Лука вылетает из студии, наспех натянув футболку наизнанку. господи, как же там холодно.
врезается в плечо Яна: ”эй, что-то случилось?

нет, ничего”.
Примечания:
что ж
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.