В тихом "Омуте"

      На лодыжках звенят золотые браслеты.       В натопленной комнате жарко, душно от оплывших свечей и пожухлого букета, забытого на серванте. Блики играют на нетронутой бутылке из темного стекла.       Ева танцует.       Покачивая бедрами, босая ступает по мягкому ворсу ковра. Шелк скользит по изящным ножкам, то приоткрывая тонкую щиколотку, то вновь пряча ее под покровом. Словно манит, дразнит, приглашает поцеловать...       Музыкой ей служат лишь биение собственного сердца, звон украшений да ее дыхание.       Она поднимается на полупальцы, тянется ввысь, к потолку, к самому небу. Вдруг как подбитая птица резко падает наземь. И вновь поднимается, жмурится и, звонко смеясь, выгибается назад. Она вся словно натянутая струна, словно тягучий вязкий нектар, словно бьющаяся жилка, опоенная горечью степных трав.       Тень ее пляшет на стенах, ее отражение бьется в треснутом зеркале. В осколках мелькают белые плечи, оплетенная кружевом шея, запястья, обнаженный живот. И жутко, и кажется, будто сама она разрезана на части.       На расписной ковер капает из носа кровь; алая капля, одна, другая. Но Ева не замечает. Ее глаза полузакрыты, и ресницы трепещут на раскрасневшихся щеках.       Невесомая, нездешняя – дух, отголосок, прекрасное создание иного мира. «Сильфида!» – слышится в ее тихом вздохе. «Сильфида!» – шепчет сминаемый шелк. «Сильфида!» – переливаются хрустальные подвески. Белые ножки ее ступают совсем неслышно. Мертвая роза, вплетенная в золото ее волос, осыпается сухими лепестками на паркет.       Движения становятся медленнее – паузы длиннее, и Ева едва заметно выдыхает сквозь узкие ноздри. С последним взмахом юбки на столике гаснет свеча.       Она останавливается, утирает кровь тыльной стороной ладони.       Он протягивает ей руки, и она падает в крепкие родные объятия.       – Позволь спросить тебя, Ева...       Она склоняет голову ему на плечо, шепчет:       – Спрашивай.