Утро нового Круга

Эта осень в Бергмарке выдалась холодной, а обстановка на редкость спокойной и тихой, и эта тишина не напоминала даже затишье перед бурей. Особенная, спокойная и ровная, говорящая о том, что настало мирное время, волна оружейного безмолвия надежно накрыла северные земли. И пусть эта благодать шла уже пятый год, привыкнуть к ней после войны Ойгену казалось сложным. Особенно сложно коротать дни в маленьком родовом поместье, вместе с женой. Хильде было несложно, даже радостно, потому что прежде, будучи одной и одного из мелкопоместных бергерских офицеров, она не привыкла к уединению и роскоши. А здесь ей нравилось. Ойгену же нравилось видеть молодую жену счастливой — этим и довольствовался. Но в один прекрасный момент время отдыха неизбежно закончилось и барон был вынужден вернуться в Торку. Теперь ему предстояло нести службу без Жермона и это обстоятельство удручало. Зато там все еще служили Придд и Савиньяк, а с этой парочкой скучать определенно не придется. Когда, наконец, завершился злополучный Изломный год, отдали последний долг умершим, а живые принялись восстанавливать разрушенное, Арно Савиньяк, который тогда еще оставался виконтом Сэ, добросовестно исполнял приказы, следил за своим внешним видом, но и только. Что он пережил в плену, чего насмотрелся, Савиньяк не говорил, и Райнштайнер не спрашивал. Но огонек в глазах молодого офицера угас, как, говорят, угасает маяк в последний год Круга, пока его не раздует новый хозяин. Райнштайнер никогда бы не подумал, что раздуть огонек Арно лучше всего сумеет полковник Зараза, которому в эти спокойные годы вряд ли удастся стать генералом. Все началось с коротких разговоров, за которыми Райнштайнер осторожно наблюдал со стороны. Сперва виконт Сэ отмалчивался и иногда огрызался: замкнувшись в себе, он нисколько не стал сдержаннее. Впрочем, он совсем не питал былой неприязни к Придду, и мало-помалу эти двое стали приятелями, а в дальнейшем это приятельство окрепло и выросло в настоящую дружбу. Все, казалось, могли вздохнуть спокойно, но полковник заскучал и припомнил, что часть проделок Сузы-Музы на его совести. Конечно, в полку не было никого, кто мог бы так или иначе раздражать Валентина Придда, но то ли гораздый до шалостей, словно не успел выйти из унарского возраста Арно, вдохновил его на это, то ли причина в другом, однако небольшие сюрпризы давали о себе знать время от времени. В основном, они касались гербовых животных и стихий Повелителей Ветра и Волн. Райнштайнеру очень долго не хотелось верить, что он имеет самое непосредственное отношение к Волнам вместо Придда, и у них с молодым полковником даже случались ожесточенные диспуты по принципу «кто кого». Странное дело — у него создалось впечатление, что раньше представители семьи Придд крепко держались за статус Повелителей, но, впрочем, каждому свое. Валентину не нужен был слишком большой груз ответственности — Ойген его за это не осуждал. …Вот только зачем же рисовать где попало мелкие рисунки на тематические темы, углем на стенах, да так ловко, что невозможно поймать виновника за руку? Генерал Ариго точно догадывался, кто это творит, а потому лишь усмехался в усы, едва пришло известие, что под кровать Ойгена подбросили выловленную из какой-то ближайшей речки рыбу. Вонь тогда стояла такая, что убрать его казалось возможным лишь с помощью другого, более приятного, но не менее сильного запаха. Кажется, тогда Арно с горящими глазами бросился ловить «преступника», но Ойген смутно подозревал, что это лишь уловка. Разумеется, он никого не поймал, разумеется, «преступления» продолжились. Никто, включая, пожалуй, самого Ойгена, и не хотел, чтобы они прекращались. Преувеличенные портреты и развеселые рондели немного развеивали скуку, которая столь губительна для армии в мирное время. Ариго незадолго до отъезда признался, что выловил молодых озорников и сделал им внушение, а они пообещали не делать ничего опасного, и обещание держали. — Генерал Райнштайнер, — Ойген посмотрел на подошедшего порученца. — Вам письмо. — Письмо? — на всякий случай переспросил он. — Да, вот, — порученец протянул конверт. — И где вы его взяли? — Не у полковника, — и порученец улыбнулся. — Теньент, полагаю, кроме моего письма, у вас достаточно поручений, — заметил Ойген, и молодого офицера, который выпалил что-то среднее между согласием и извинением, как ветром сдуло. Молодой человек в любом, самом ординарном приказе видел надежду на повышение, а приказом считал едва ли не каждый чих начальства. Ойген его не осуждал и, пожалуй, мог бы сочувствовать, если бы не помнил, как платят за свое звание молодые генералы. Он повертел в руках письмо, прикидывая, не ждать ли какой-нибудь каверзы. Бывали уже случаи, когда офицерам приходили мадригалы от Сузы-Музы и прочие изысканные послания, а также разные совершенно неудобносказуемые новости. Адресаты даже спорили, у кого письмо нелепее, и это хорошо помогло скоротать зиму. Настолько хорошо, что, когда Арно сообщили, что он отныне не виконт Сэ, а всего лишь благородный Савиньяк, тот отказался верить. Печать на письме была райнштайнеровская, а Валентин, при всей его решимости, вряд ли бы решился подделать ее без крайней нужды. Ойген вздохнул, переломил сургуч и, наконец, распечатал письмо. Он сразу узнал почерк жены и облегченно углубился в чтение. Ровный убористый почерк любимой женщины радовал глаз, поэтому обычно спокойный Ойген не смог сдержать легкую улыбку. «Здравствуйте, дорогой Ойген. Рада писать вам эти строки, и спешу сообщить, что успела соскучиться по вам. Искренне надеюсь, что это взаимно. Здесь, в поместье, спокойно и тихо, временами мне становится немного скучно, но это сущие пустяки по сравнению с той вестью, что я хотела передать вам в этом письме. Ойген, недавно я узнала, что ношу под сердцем ребенка — нашего с вами, и лекарь сказал, что мое телесное состояние вполне неплохое. В целом же все довольно неплохо. Прошу, сообщите мне в ответном письме, когда сможете снова вернуться. " Дальше шла витиеватая подпись, но отсутствовала дата. Как странно, Ойген привык к тому, что на письмах, которые приносят военные, стоят даты написания. Впрочем, придется привыкать. Известие порадовало генерала и навеяло воспоминание, о том, как бурно они с Хильдой прощались ночью накануне его отъезда. Должно быть, она написала письмо примерно через пять-семь дней после этого. Жаль, что Хильда не сообщила хотя бы примерный срок. Хотя, может быть, это и к лучшему. Если бы Ойген знал хотя бы месяц, в который стоит ожидать рождения ребенка, он бы весь извелся, считая дни и придумывая подстерегающие жену опасности. Конечно, этого бы никто не заметил: генерал Райштайнер умел прятать свои тревоги очень глубоко, туда, где они никому не могли стать явными. Они от этого не становились слабее и подтачивали изнутри. Когда они с Хильдой прощались поутру, супруга советовала быть чуточку менее сдержанным, но Ойген не мог внять благим наставлениям: уже привык не показывать, что у него на душе. Только и научился, что говорить Хильде что-то ласковое. Открыто гневаться, бояться или веселиться — это для солдат и младших офицеров, а ему не по чину. Даже Жермон говорил когда-то, что, глядя на Ойгена, радуется, потому что видит что-то неизменное и надежное. Ойген вспомнил старого друга и задумался. Может быть, и ему попробовать вырваться домой? Пока хотя бы ненадолго, чтобы поддержать жену. Ей ведь наверняка будет страшно. И ему тоже — вдали от нее. А вместе, может быть, будет немного легче. Он постарается сделать все возможное, хотя и не представляет хорошенько, что. Здесь найдется, кем его заменить, а дома нужен именно он, а не кто-то другой. Надо будет написать письмо домой, а потом прошение. Или лучше наоборот? — Генерал Райнштайнер, — опять этот порученец. — Полковник Придд просит разрешения поговорить с вами. — Зовите, — коротко ответил Ойген, а когда порученец вышел, быстро сложил письмо и убрал в конверт. Надо будет потом написать жене. — Здравствуйте, полковник, — поприветствовал он Валентина. — Генерал, разрешите доложить. — Да, конечно. Голос полковника был лишен холодной бесстрастности, это еще что такое? Впрочем, он не спешил удивляться, может, Придд и Савиньяк решили нагло воспользоваться отсутствием Ариго и устроить себе развлечение. — Генерал, в двух хорнах отсюда были замечены солдаты из Дриксен, — доложил Валентин Придд. — Полковник, вы это серьезно? — осторожно осведомился Ойген. — Я не склонен шутить о подобных вещах, — ответил Валентин ледяным тоном, который сделал бы честь самому Ойгену. — Что вы предприняли, полковник? — Пока ничего. За отрядом ведется наблюдение. В случае если дриксы предпримут… что бы то ни было, мои люди тоже будут действовать. — Очень хорошо, — кивнул Ойген, — но этого мало. Все в крепости должны быть предупреждены. Вы знаете, что делать, полковник. — Разумеется, генерал. Разрешите приступать к моим обязанностям? И полковник Придд покинул генерала. Ойген Райнштайнер вздохнул и ненадолго прикрыл глаза, собираясь с мыслями и духом. Пяти лет покоя хватило, чтобы он полностью растерял чутье. Даже сейчас он не мог понять и поверить, что их подстерегает опасность, такая привычная прежде. Когда все кончится, он непременно подаст в отставку. Хорошо, что есть, кого оставить вместо себя. Валентин умен, бдителен и осторожен. Из него выйдет отличный генерал, если он переживет этот день.